Спасибо Франсуа Мориаку! Он скрасил мне больничный день и два долгих вечера. И не только скрасил, не только помог время укоротить, но и провести его с пользой.
Обратная сторона приятных умственных занятий не замедлила, однако, сказаться: я не могла заснуть. Мозг, заведенный как часы серьезным чтением, продолжал работать…
Этика неотделима от эстетики — верно, верно, верно! Поиски «зримого описательного эпитета» хороши, даже необходимы, но лишь тогда, когда не являются самоцелью: ведь назначение искусства пробуждать «чувства добрые». Видимо, те, кто писал о резинках, увлекшись поисками эпитетов, нравственные задачи искусства как-то упустили из виду. Ну, а эти теперешние, которые пишут… А впрочем, не в том дело, о чем они пишут. Нет запрещенных тем ни для науки, ни для искусства: и безумия, и пороков, и тайных грешных помыслов — всего касался Достоевский, но как, но ради чего? Задача искусства — бороться с тем темным, что есть в каждом из нас, — к этому стремилось перо Достоевского. Взбалтывать же со дна души всякую муть, чтобы ею любоваться, ею похваляться, ею бравировать, — это значит сознательно ставить перед собою цель безнравственную…
Но это нынче модно! И не только нынче. Была уже такая мода в начале века, не миновавшая и отечественную литературу: «Санин» Арцыбашева, «Леда» Каменского… Подозреваю, впрочем, что читателям нынешних бестселлеров в ярких обложках Арцыбашев и Каменский показались бы робкими вегетарианцами… Была, значит, такая мода. Ушла. Вновь пришла. На этот раз уже не отдельными струйками, а мощным потоком, пытающимся многое затопить… Хорошо сказал один мой друг: мода бывает лишь на то, без чего можно обойтись. А на то, без чего не обойдешься, не бывает моды. На любовь, на сострадание, на детей, на три милых березки в больничном саду нет моды. Это вечно. И великие романы — вечны. Нынешняя же мода на «озорную раскованность», на то, чтобы все публично раздевались, отшумит и уйдет, верю, верю, верю… Эротизм — это бессилие, путь в никуда, дорога мертвецов, самая мертвая из…
А все-таки: ведь миллионы читателей… Вдруг это неприятие моды, это отталкивание от современности — вдруг это признак старости? Пожилые люди консервативны… Двадцать лет назад писал свои мемуары Мориак, находясь на последнем повороте своего жизненного пути. Ну, а я сейчас к этому повороту подошла. Вот меня и тошнит от раскованности Э. Джонг, а миллионам читателей очень нравится, стали б иначе на Западе десятки раз переиздавать этот роман, там свою выгоду помнят. Опять же восторги печати…
Я так расстроилась, что о сне и речи быть не могло… До чего ж мы боимся показаться непрогрессивными, все поспешаем, нервно прислушиваемся, не решаемся верить себе: это сегодня модно, это современно (переполненные кинозалы, книга нарасхват), всем нравится, а мне вот нет, но лучше промолчу, запишут в отсталые да подумают: а чего еще ждать от пожилого человека?
Дорога трупов, дорога в никуда, самая мертвая…
А она, между прочим, на труп нисколечко не похожа. У нее, у этой «озорной» Эрики, поклявшейся ничего не стыдиться, лицо молодое, здоровое, смех веселый, зубы белые, прекрасные блондинистые волосы свободно падают на плечи…
— И блон-ди-ночка?
Я даже села на кровати. Такое впечатление, что слова эти были произнесены где-то рядом противным старческим голосом и именно так, вопросительно и по слогам… Да что со мной происходит? Не успела я задать себе этот вопрос, как вдруг из недр памяти полетели другие слова:
«— Какую?.. Какую Катишь? — плотоядно задрожал голос старца… — Она уж здесь пятый день, и если б вы знали, grand-père, что это за мерзавочка… хорошего дома, воспитания и — монстр, монстр до последней степени!.. — И блон-ди-ночка? — обрывисто в три звука пролепетал grand-père».
Нет, разумеется, в ту бессонную ночь я припомнила все это не так складно, а оттолкнувшись от «блондиночки» — кусочками, обрывками, и решила завтра же, завтра перечитать «Бобок» Достоевского… Утром позвоню, попрошу из дому привезти, в здешней библиотеке нету, конечно… Именно это, именно «Бобок» был мне сейчас необходим!