— Это не надо, — сказала я дрожащим голосом. — Сейчас будем устно. Переходим к центральному образу произведения, а именно — к Герасиму!
— Клетки будем делать для Герасима? — спросила Ира Сушкина.
— Пока не будем.
Я взглянула на Вову Коткова. Глаза его как-то остекленели, но он еще держался. Я же держалась плохо. Меня охватило странное оцепенение, и, чтобы взбодрить себя, я заговорила громким голосом:
— Выясняем социальное положение центрального образа. Пункт первый. Кто такой Герасим?
С пунктом первым я, кажется, справилась благополучно, перешла к пункту второму, и тут меня понесло… Цитаты из Люсиной книжки (будь проклят тот час, когда я увидела ее!) перепутались в моей усталой голове с цитатами из пособия для учителя, и я произнесла нечто непотребное, вроде:
— В целях глянцевания образа необходимо ознакомление учащихся с цитатной характеристикой, в противном случае изделие не получит нужного колера…
Когда урок наконец кончился, я пошла в умывальную, намочила платок в холодной воде, приложила ко лбу, потом снова намочила и снова приложила…
На воскресенье всегда много планов: и в гости я собираюсь, и в кино… Но решила провести день тихо. Случившееся накануне я объясняю сильным переутомлением. Утром я погуляла, а после обеда решила поваляться на диване и, может быть, вздремнуть. Но сон не приходил, и я взяла с полки книжку…
Этой книжкой оказался томик Тургенева… Опять Тургенев! Я не хотела Тургенева. Последнее время я испытываю неприязнь к Тургеневу… Но вставать и брать другую книгу лень было, и я стала перелистывать попавший под руку том… «Вешние воды». Так. Ну и что? Очень все помню, и перечитывать неохота. Однако я стала читать и неожиданно зачиталась…
«…Голова Санина приходилась в уровень с подоконником; он невольно прильнул к нему — и Джемма ухватилась обеими руками за его плечи, припала грудью к его голове. Шум, звон и грохот длились около минуты… Как стая громадных птиц, промчался прочь взыгравший вихорь… Настала вновь глубокая тишина.
Санин приподнялся и увидел над собою такое чудное, испуганное, возбужденное лицо, такие огромные, страшные, великолепные глаза — такую красавицу увидал он, что сердце в нем замерло, он приник губами к тонкой пряди волос, упавшей ему на грудь, и только мог проговорить…»
А дальше я не видела ничего: строчки расплывались. Я плакала. Я так давно ничего не читала, кроме пособия для учителя и пособия для кондитера, что забыла, что в родном моем языке существуют иные слова… И, кажется, я плакала от радости, что такие слова существуют. Но мне было не только радостно, мне и горько было, на сердце что-то скребло…
Ночью я спала хорошо, но перед рассветом проснулась, как от толчка, и лежала, уставясь в темноту. Мне чудилось, что я участвую в чем-то скверном, что я соучастница и прощения мне нет. И я все спрашивала себя, что теперь делать и как дальше жить…
«В течение долгого времени мы с мужем пытались найти сатирическую форму, чтобы сообщить тебе, дорогой Крокодил, что в нашем городе уже давно нет ни спичек, ни папирос», — пишет читательница из Новосибирска. Сатирической формы супруги не нашли, спичек — тоже и вместо этого стали искать знакомства. Знакомства найти им удалось, и хоть втридорога, но спички и папиросы у них скоро будут.
Сразу надо было искать знакомства, не теряя времени на поиски формы. До формы ли тут, когда в доме нет спичек? Остальные наши читатели на поиски формы не отвлекаются, сообщая в своих письмах голые факты. Легко заметить, что большинство сетует на отсутствие двух предметов: спичек и посуды.
Вот я и решила выяснить: куда они девались и кто в этом виноват?
Мне удалось довольно быстро установить, что посуды не хватает вот по какой причине: ее бьют. Бьют во время перевозок. Бьют во время погрузки. А также бьют в ресторанах и столовых.
Это прекрасно, что в стране становится все больше ресторанов, кафе и столовых и в одной только Москве мы сегодня имеем полмиллиона посадочных мест! Рабочим, служащим и студентам сейчас необходимо быстро пообедать: из-за двух выходных дней сократился час обеденного перерыва. И в столовых самообслуживания люди действительно едят с молниеносной быстротой, распределяя время так: пятьдесят минут в очереди за получением обеда и десять минут на обед. Уложиться, таким образом, можно вполне, и мне непонятно, на что жалуются в своих письмах рабочие, служащие и студенты. Очереди? Но будто мы только в столовых стоим! И вообще это не моя тема, и упомянула я об очередях лишь в связи вот с чем: мне объяснили, что очереди происходят из-за нехватки тарелок. Меня-то тут интересует другое: битье тарелок! Столовая имеет не двенадцать тарелок на одно посадочное место, как положено, а не больше пяти. Их приходится часто мыть. Вместо того чтобы три раза в день нырнуть в моечную машину, тарелка ныряет раз пятнадцать и переносит это плохо.