Прошу понять меня правильно. Я ни в чем не обвиняю этих двух молодых (судя по голосам) женщин. Верю, что в путанице с картотеками их участия не было, напутал кто-то другой. И на это не сержусь: не со зла ведь путали. Обыкновенная история: заполняли карточку, а думали о другом: что купить и чего не забыть. С кем не бывает? Некоторые, быть может, скажут: бестактность! Сначала выясни, жив человек или нет, а потом уж звони! Но и тут я никого не осуждаю. Дел много и служебных, и домашних, когда там выяснять? Что написано, тому и веришь. А вот учреждению, откуда раздался звонок, я так даже очень благодарна. Не обсчитали, не удержали, не вычитали, а напротив — стремились доплатить. Новость, следовательно, мне сообщили приятную, ну а то, что заодно причислили к покойным, — это легкое недоразумение, которое нетрудно устранить.
Двух моих молодых телефонных собеседниц упрекнуть можно лишь в одном: они спутали жанры. Эмоциональность, свежесть и непосредственность реакций, выраженная в разнообразных восклицаниях, — все это вполне уместно в беседе, ведущейся по домашнему телефону с добрыми знакомыми. Но уместна ли эта живость в разговоре с человеком незнакомым в трубку телефона служебного? Думается, что нет. И стоит ли в эту трубку рассказывать всякие курьезные, но к делу не относящиеся истории? И тут думается, что нет. Телефон стоит в учреждении, а туда вечно кто-то дозванивается…
Однако справедлив ли и этот мой упрек? Кто, где, когда говорил Лене и ее товаркам о том, что жанры существуют не только в произведениях искусства, но и в устных беседах? В школах этого не проходят. В институтах — тоже. Откуда ж людям знать?
Вот я и подумала: не пора ли поговорить об этом на страницах печати?
Заседала секция дошкольной литературы. В повестке дня: доклад «Итоги квартала» и обсуждение новых произведений членов секции. С докладом выступил маститый писатель, старейший член секции Павел Павлович Утехин. Затем слово взял молодой критик Иванов. Он был очень молодой, начинающий, неопытный критик. И он сказал все, что на самом деле думал о новых произведениях членов секции. А дальше произошло вот что…
Звонок. Голос председателя: «Ваше время истекло!» Голоса: «Дайте ему говорить!», «Не давайте!»… Общее волнение. Снова звонок.
На кафедре появляется писательница Зинаида БУЛКИНА.
— Товарищи! Когда я слушала доклад, у меня было такое юное, праздничное, светлое настроение. Но выступление Иванова все, все испортило! Ну за что, за что он напал на чудесный, прелестный рассказ Игоря Петровича Горошкова «Ясная зоренька»?! Помните эту очаровательную, наполненную пафосом труда сценку, где дошкольники в едином порыве озеленяют родной двор, сажая неокрепшими ручонками столетние платаны и липы? А не умеющие ходить малютки, не желая оставаться в стороне, ползают у забора, корчуя сорняки! Как ярко очерчены дети! Трудолюбивый Гриша, лодырь Миша… Трехлетний Миша нагло заявляет: «Лично я презираю физический труд!» Мишу тут же уводят воспитывать и вскоре приводят уже совершенно перевоспитанным! Как это правдиво! А разве не прелесть сборник Софьи Ивановны Котиковой «У синей речечки»? Я рыдала в том месте, где Лилечка, тайком съев конфетку, сознается мамочке, и мамочка ее прощает, и… Цитирую по памяти: «Лилечке почему-то стало так легко, что, если б у нее выросли крылышки, она полетела бы сейчас куда, куда угодно!» И этот светлый, чистый мир не понравился критику Иванову! Ужас! Как не стыдно! Нам нужна добрая, добрая атмосфера! А не дубинка!
На кафедре писатель ГОРЮНОВ.
…— Я это… коротенько скажу. Писатели Котикова и Горошков — хорошие общественники. Вот так. Оба, невзирая на ненастную погоду, безотказно выезжают в детские садики с чтением своих произведений, выполняя тем самым план мероприятий. И вдруг выходит какой-то Иванов и замахивается. А кто он такой, этот Иванов? Вот так. У меня все.
На кафедре писательница Софья КОТИКОВА.