Белокурая гейша полностью

«Я всегда буду любить тебя», - услышала я его голос в своем воображении, потому что именно эти слова хотела услышать. Как бы то ни было, мне было известно, что джентльмен не станет открыто говорить о своих чувствах, будто распутник, пишущий вака - стихотворение, состоящее из тридцати одного слога, - для своей любимой куртизанки, или будто светлячок, предлагающий осветить мой путь в темноте. Я вздохнула. Что же мне делать? Я была подобна цветку с одним стеблем, который желали сорвать двое мужчин.

Тело мое пребывало в напряжении, точно сжатая пружина, так как я не ждала никакого удовольствия от предстоящей ночи. Какие бы чувства я ни испытывала к гайджину, я должна продемонстрировать барону свое расположение, прежде чем развяжу свой пояс, но мне хотелось заставить его понять, что я продаю свое тело для того лишь, чтобы спасти жизнь женщине, которая много значит для меня.

Окасан мне как мать, и я никогда не смогла бы подвести ее, так же как и своего отца.

Даже когда я буду лежать сегодня ночью на футоне и тело мое будет благоухать жасмином, на лицо мое будет нанесена белая краска, парик будет уложен в форме половинки персика, а складки прозрачного кимоно распахнуты, демонстрируя барону мою щелочку, сердце мое будет принадлежать только одному мужчине. Мужчине, который мог бы удовлетворить мое сексуальное желание, двигаясь толчками внутри меня, а я крепко цеплялась бы за него, а потом глубоко застонала бы, почувствовав, как напряглось мое тело. Голова моя металась бы по подушке, тело изгибалось, чтобы обеспечить приток энергии к бедрам, и я подняла бы ягодицы, обхватив его ногами.

Рид-сан.

По объяснимым и не вполне объяснимым причинам я никак не могла перестать думать о высоком красивом гайджине, крепко сжимающем меня в объятиях. Ноги мои при этом обвивают его стан, глаза закрыты, тщательно нарисованные брови нахмурены, бедра двигаются, а дыхание затруднено. Наконец я начинаю задыхаться, затем стонать, переполненная предвкушением приближающегося экстаза. Хотя это моя собственная рука скользит под водой вокруг моего лунного грота, раззадоривая его игривыми прикосновениями, я воображала, что это делает Рид. Я гадала, не станет ли проникновение его почтенного пениса в мое трепещущее жаркое влагалище ответом на все мои мечтания.

Полуденное солнце светило ему в спину, а в ноздри ударял цветочный аромат, призванный замаскировать зловоние человеческих отходов; Рид прятался за большой мусорной кучей перед частной баней. Им овладели нетерпение и раздражение, оттого что ситуация вышла из-под контроля. И он намеревался это изменить. Атмосфера, царившая на узкой улочке, состоящей из чайных домов, перемежающихся с банями, была спокойной, но напряженной. Случайные прохожие притворялись, что не замечают двух устрашающего вида самураев с двойными мечами, стоящих на страже перед зданием бани и играющих в кости, чтобы скоротать время, а Рид не мог отвести от них глаз.

У него было два варианта: либо постараться пробиться через людей барона, столкнув их головами и лишив чувств, либо ожидать, когда Кэтлин выйдет, и уже тогда вывести их из строя, когда они попытаются воспрепятствовать его разговору с девушкой. Ни один этот вариант молодого человека не привлекал, особенно принимая во внимание, что дочь Маллори может быть ранена, если он недооценит навыки ведения боя людей барона. Хотя Рид частенько шел на риск, в данном случае это казалось совершенно недопустимым.

Он осмотрелся вокруг в поисках черного входа, но стены и крыша бани были сделаны из цельного дерева, за исключением выходящей на улицу стены, которая была открытой и не занавешенной шторами. Обдумывая свой следующий шаг, Рид держался в тени, наблюдая за тем, как молодые женщины выходят из бани, семеня в сандалиях с высокими подошвами, хихикая и переговариваясь.

Самураи внимательно смотрели на каждого, кто входил в здание бани и покидал его. В открытом пространстве Рид был беззащитен. Он не сомневался, что люди барона скорее проткнут его мечом, чем позволят проникнуть внутрь. Если только он не спрячется под кимоно одной из смеющихся гейш, ему придется дожидаться, пока Кэтлин не выйдет из бани, и тогда попытаться воззвать к ее разуму.

Быстро произведя в уме подсчеты, Рид понял, что у него будет примерно пять минут, чтобы отговорить девушку от ритуала дефлорации и убедить уехать с ним, прежде чем люди барона доберутся до него. Пять минут. Что же он ей скажет?

Без сомнения, он сообщил ей правду о ее отце. Эдвард Маллори был болен, но все еще жив, когда Рид покинул Сан-Франциско более двух месяцев назад. Он не мог обещать Кэтлин, что отец все еще будет ждать ее, когда они вернутся. Несмотря на риск потерять ее, он предпочитал не вводить ее в заблуждение.