Она всегда была избалована его вниманием – любимая дочка. Но со временем то доверие, то душевное единение, что сложилось между ними, стало вырождаться во что-то иное. Его внимание перестало быть отеческим. Она заметила это лет в тринадцать, когда вопросы пола встают особенно остро и болезненно, пока природа пытается превратить неуклюжее тело куколки в прекрасную бабочку. Когда ты наиболее уязвим и чувствуешь себя особенно гадким утенком. Сначала это были просто прикосновения, поцелуи в губы на ночь, все это она списывала на свое слишком буйное воображение. Это сейчас она знает, какую роль в этой вечной игре имеют прикосновения, взгляды, полутона голоса. Лишь повзрослев, она поняла, что так смущало ее в этих незатейливых проявлениях отеческой любви – запах его желания. Его нельзя скрыть, он пропитывает, обволакивает, заполняет, окрашивает каждый жест, каждый взгляд в совершенно особые тона. Он пропитывал их отношения, вызывая в ней отторжение и какие-то странное смятение.
Мила не понимала, как реагировать на это. Ей не с кем было поговорить. Да и о чем, собственно, говорить? Что, если она ошибается, и эта ошибка разрушит ее семью? Ведь, по большому счету, ей не в чем было его винить. Пока ей не исполнилось шестнадцать.
В то лето Мила, как обычно, приехала домой на каникулы. Она не видела родителей почти год. Если в прошлые года она приезжала домой после каждого триместра, то со временем эти побывки становились все реже. Но на лето остаться в школе она не могла, и приехать пришлось. После короткого пребывания дома Мила даже пожалела, что все это время упорно игнорировала семью. Было видно, что мама скучала. Оставшись с тираном-мужем один на один, она заметно сдала: похудела, и ее совсем еще молодое лицо изрезали преждевременные морщинки. За тот месяц, что они провели вместе, она посвежела, и даже их вечные взаимные придирки уступили место совершенно не свойственной их отношениям душевности. Пока не приехал отец.
Мать стала нервной, под глазами опять залегли глубокие тени, лицо осунулось, и вид у нее был совершенно несчастный, будто она постоянно плакала. Хотя вида она старалась не подавать.
В тот вечер он пришел пожелать ей спокойной ночи и, как обычно, впился длинным, совершенно не отеческим поцелуем в губы, а потом вдруг прижал ее всем телом к кровати:
«Моя Милен, красавица Милен…» – выдыхал он ей в губы, обхватив лицо нервными дрожащими руками.
От его напряженной фигуры, тяжело навалившейся сверху, исходил страх, он был весь пропитан этим постыдным страхом. Она видела, как в его глазах он стремительно сплетается с каким-то необузданным желанием. С каким нетерпением срывал он с себя маску благопристойного отца семейства, показывая свою истинную, животную жажду во всей ее низости и цинизме. Единственное, что она чувствовала в этот момент – оцепенение, от того, что не могла осознать происходящее. Казалось, это просто сон, кошмар. Она с силой стала толкаться, упираясь руками ему в грудь. И вдруг лицо его, раскрасневшееся, с горящими безумными глазами, вмиг исказилось гримасой бешенства. В глазах сверкала сталь, а губы гнулись в почти волчьем оскале. Не понятно, как ей удалось вырваться из его хватки, но, вырвавшись, она бежала, не останавливаясь.
Пришла в себя Мила на скамейке. Прохладный ветер успокаивал пылающее лицо, приводя ее в чувства. Она не понимала, где она, и что происходит. Чувствовала только саднящую боль в ногах, и только сейчас поняла, что выбежала из дома босая. Она еще долго сидела так, не зная, куда пойти. Мысль о том, чтобы вернуться домой – пугала.
Через несколько часов ее нашла мама. Она подошла к ней, сняла с себя халат и, накинув дочке на плечи, молча села рядом. Они долго сидели, просто глядя перед собой, пока горизонт не подернулся розовой полоской света, словно открывая тяжелые ото сна веки, чтобы пропустить в мир свет солнца.
– Мила, – начала она тихо, глядя на свои переплетенные пальцы, словно не могла поднять на нее глаза, – я должна сказать тебе… это сложно, но думаю настало время для этого разговора.
– Мам, – как бы извиняясь, перебила ее Милен, – не надо, ты не должна…
