Раскатом грома под сводами глубоководного туннеля прогрохотал выстрел, по пустым анфиладам прокатилось эхо. Выстрел не пистолетный, из другого оружия, более мощного и жестокого, молнией сразивший Андраде. Дрожа, с острой болью в ушах, словно в барабанные перепонки вонзились иголки, я так и не подошел к нему. Оставаясь там, где стоял, я слушал бульканье угасающего дыхания и смотрел, как в затихающих конвульсиях дергается тело на каменных плитах, где уже растекалась лужа крови. «Это не я, — крутилось у меня в голове, — это не я в него выстрелил». Глядя на свои трясущиеся, как у алкоголика, руки, я даже не обернулся, чтобы узнать, кто стрелял и мог бы выстрелить еще раз — в меня.
— Капитан, — прозвучал голос у меня за спиной.
Я не хотел видеть его. Он тронул меня за плечо, а я по-прежнему не отрывал глаз от умирающего Андраде, обеими руками зажимавшего огромную дыру в животе. Я опустился возле него на колени, но то же самое сделал и тот, кто называл меня капитаном. Краем глаза я увидел его заляпанные грязью ботинки и не стал оборачиваться. Андраде глядел на меня затуманенными близостью смерти глазами и мотал головой, ощупывая брюки в паху, пропитанные густой кровью, а когда губы его скривились, намереваясь что-то сказать, из них выплеснулся лишь черный сгусток, растекшись, как блевота, по подбородку. Я снял плащ, сложил его и подсунул ему под затылок — и позвал его, того, кто уже ничего не мог слышать, обеими руками приподнимая его колючее холодное лицо, то лицо с фото, то самое, что глядело на меня сквозь стеклянную дверь в отеле «Насьональ», лицо человека, изначально обреченного умереть. Когда он затих, нити слюны и крови потекли изо рта.
— Капитан, — произнес Луке. Я поднялся. Он улыбался: возбужденный, нервный, почти счастливый, сжимая в руке охотничье ружье. — Мы прибыли вам на подмогу, — выпалил он, опьяненный еще теплой вонью пороха и неожиданностью своего открытия: как просто, оказывается, убить человека. Второй — в белом халате — смотрел на нас из проема снятой с петель двери и держал в руке сигарету, не решаясь зажечь ее, будто стеснялся закурить в присутствии мертвеца. — Нас Берналь послал, — сказал Луке со смирением и некоторым вызовом. — На случай, если вам понадобится помощь.
Глаза его сверкали, губы подрагивали, но я видел, что смирение его — обман, что он наконец понял: я вовсе не неуязвим и не заслуживаю его былых восторгов перед образом, созданным его воображением. Теперь он уже смотрел на меня несколько свысока, и когда я поднимался с колен, то предложил мне руку, как если бы сомневался, что я смогу подняться без посторонней помощи.
— Стало быть, вы мне уже не доверяете, — сказал я.
— Капитан, — Луке улыбнулся, губы его все еще подрагивали. — Мы приехали, чтобы вы были не один. Время идет, капитан, вы и сами мне говорили. Самое главное — мы выполнили задание. Теперь можно уходить.
Я отметил это множественное число: Луке уже причислил себя к сонму героев. Я сгреб его за воротник куртки, измазав его кровью Андраде, притянул к себе и уставился в эти глаза, чтобы погасить в них блеск, приглушить гордость, самомнение, эту страшную верность ученика и подражателя чему-то такому, что он усмотрел во мне и чему я никак не мог его научить — ни его, ни кого-то другого. Приблизив его лицо к своему, я увидел собственное отражение в его зрачках, а когда отпустил, то он по-прежнему не сводил с меня глаз, в которых читалось явное облегчение после отступившего страха, приправленное сожалением.
— Нам нужно уходить, капитан, — сказал он, потерев куртку носовым платком и бросив его себе под ноги. — Возвращайтесь в Англию. Отдохните немного.
Я отвернулся. Опустился на колени возле Андраде, закрыл ему глаза. На этом лице, теперь уже мертвом, было то же выражение меланхолии и беззащитности, как и в миг, когда его запечатлел фотограф на морском берегу. Когда же я поднялся, вконец одеревенев от холода каменных плит, Луке и человека в белом халате уже не было, а в высоких окнах совсем стемнело.
