Такси пересекло Гран-Виа и теперь, насколько я мог судить, двигалось по улице Вальверде. Я решил, что, когда найду девушку, не стану сообщать ей о гибели Андраде: пусть себе ждет его какое-то время — устанет и забудет. Если, конечно, завтра утром ей на глаза не попадется фото безымянного покойника в какой-нибудь газетенке, если комиссар Угарте с обычной невозмутимой жестокостью не оповестит ее сегодня же ночью, после представления, когда она соберется уже выходить в переулок, невольно вспоминая дни, когда ее ждал там Андраде, и наперекор самой себе продолжая желать, чтобы он оказался там вновь; если комиссар не скажет ей, что Андраде теперь мертв и лежит на спине с закрытыми глазами, сраженный выстрелом в живот, где запеклась черная кровь, лежит в пустынной ледяной тьме заброшенной больницы, где тело, вероятнее всего, найдут не скоро. И тут меня охватило чувство, будто само мое знание, что он все еще лежит там и там же, видимо, его и застигнет рассвет — неподвижного, одинокого, в той позе, в которой смерть парализовала его, является ужасным надругательством, унижающим и меня. Я велел таксисту нажать на газ, будто с увеличением расстояния надеялся избавиться от рвущего сердце воспоминания. Подобно тому, кто мучается бессонницей, кому слышатся страшные звуки и он крепче зажмуривается, натягивая одеяло на голову, я закрыл глаза — от мелькания уличных огней закружилась голова. Потом я подумал, что мы, должно быть, уже подъезжаем, поэтому открыл глаза и вдруг ощутил болезненный укол узнавания — пробуждение памяти, поначалу такое же малоприметное, как позвякивание ложечки в стакане воды вследствие далекого землетрясения. Я не мог бы с уверенностью утверждать, что видел когда-нибудь эту площадь, но она показалась мне знакомой: я узнавал линию крыш, прерванную церковным куполом, и черный профиль здания на углу — высокое, оно выступало вперед, словно нос корабля, помнил я и облицованный мрамором фасад, и фойе под маркизой, над которой теперь уже не светилась вывеска «Универсаль синема».
Тебе кажется, что и места, и лица прекращают существовать немедленно после того, как ты о них забываешь. И по мере того, как очертания кинотеатра, где я впервые увидел Ребеку Осорио и Вальтера, вырисовывались перед глазами, — за доли секунды, поскольку такси продолжало двигаться вперед, — все это здание целиком словно поднялось из руин, вырастая в ночи и в реальности настоящего подобно затонувшему кораблю, который на стальных тросах тянут из морских глубин мощные краны. Я попросил высадить меня прямо здесь: пальцы судорожно обшаривали карманы, путались в складках, выискивая монетки. Я протянул их все, сколько нашел, не пересчитывая, в страхе, что, как только отведу взгляд, устремленный сквозь стекло на это здание, оно исчезнет. Таксист что-то сказал, но я не ответил. Я уже шел к «Универсаль синема», будто участвуя в инсценировке собственного прошлого, однако теперь в руках у меня не было дешевого романа, только что купленного на вокзале, и не было потаенного намерения казнить кого бы то ни было: человек уже умер, в нескольких шагах от меня, сразивший его выстрел уже прогремел — в тот момент, когда я поднимал пустую руку, словно держа пистолет, которым вовсе не собирался воспользоваться, но он каким-то загадочным образом оказался в моей ладони; и вот сейчас, чтобы заставить меня испить чашу до дна, время пошло вспять, как в прокручиваемой задом наперед киноленте, и я вновь был в точке, предшествующей гибели Вальтера.
