Едва последние слова соскочили с губ сомалийца, он положил бурдюк на землю, подобрал автомат, лежавший рядом. Нахмурился. Взгляд устремился в сторону. Рука взмыла вверх, потрясая автоматом. Из уст сомалийца полился гневный поток непонятной Леопольдо речи. Слуха Леопольдо опять настиг дикий хохот, но он тут же стих, стоило Рахиму нажать на гашетку. Автоматная очередь прошила небо. Леопольдо поморщился, когда на короткое время лишился слуха. Но Рахим не стал больше насиловать его слух, положил автомат на землю, поднял бурдюк.
– How do you feel? – спросил Рахим, взглянув на Леопольдо. Агрессия соскользнула с его лица, уступив место участливости. – We need go. To home[89].
– Fine[90], – только и сказал Леопольдо, оперся о руку и попытался подняться с земли.
Рука задрожала, но не подломилась. Леопольдо ощущал слабость в истощенном страданиями теле, легкое головокружение и тошноту, но не хотел лежать трупом, думая о боли. Наоборот, хотел двигаться. Движения, даже самые простые, отвлекали, не позволяли увязнуть в трясине жалкого болезненого настоящего, заставляли смотреть в будущее. И неважно, что мысли Леопольдо касались только ближайшего будущего: как-то подняться с земли и двинуть следом за сомалийцем. Он просто хотел действовать, чтобы не думать о боли.
Леопольдо осмотрелся. Рядом заметил парочку верблюдов, а дальше по равнине стаю гиен. Животные рыскали по округе, то и дело поглядывая на верблюдов и людей. В стороне от себя заметил тела трех мертвых гиен. Не почувствовал ни жалости, ни сострадания к этим тварям, наоборот, только легкое удовлетворение от вида смерти тех, кто хотел вонзить в тебя клыки. Кровь, вытекшая из-под трупов гиен, уже давно высохла, из чего Леопольдо заключил, что пролежал без сознания довольно длительное время. Может быть, час, а может, и все пять. Взгляд, брошенный на небо, где в густом зное варилось солнце, только подтвердил его подозрения.
Рахим помог Леопольдо подняться на ноги, затем – взобраться на верблюда. Отдал Леопольдо свою рубашку, чтобы тот прикрыл обожженное тело. Когда же они тронулись в обратный путь, солнце успело докатиться до горизонта.
Они проехали совсем немного, когда услышали позади рычание и вой. Рахим не стал оборачиваться, но Леопольдо не удержался и обернулся, чтобы увидеть, как кровавое зарево, украсившее вечернее небо в эти минуты, отразилось на клыках гиен, склонившихся над трупами своих сородичей.
Ее разбудили крики птиц. Ангелика открыла глаза, зевнула, по привычке прикрыла рот ладонью. Жизнь рядом с природой большей частью ей нравилась – чистый воздух, не успевший познакомиться с выхлопными трубами автомобилей, тишина, ласкающая слух обещанием умиротворенности, отсутствие какой-либо видимой спешки, такой привычной в том далеком цивилизованном мире, пение птиц… Но все эти достоинства жизни наедине с природой, как оказалось, нравились девушке до определенного момента. Ангелика не знала, когда именно этот момент в ее жизни наступил, но, к сожалению, чувствовала, что наступил. Часто она думала, что все началось после того, как на нее напал Винченцо. Думала, что именно стресс, пережитый тогда, стал причиной всех тех изменений, что с ней происходили сейчас.
Ангелика осмотрелась. В шалаше она была одна. Ее охватило раздражение, то ли из-за того, что Алессандро оставил ее одну, то ли из-за пения птиц. Нет, криков, которые прогнали ее сон, сон, где было тихо и спокойно, безопасность была реальной, а не иллюзорной, как здесь, на этом острове.
Ангелика шумно выдохнуло воздух изо рта и упала спиной на подстилку из травы, листьев и веток, накрытых одеялом. Мысли девушки заторопились – неизвестно куда, неизвесто зачем. Но девушку это и не интересовало. Она пыталась понять, что с ней не так, что заставляет ее быть такой, какая она сейчас, и куда подевался тот ангел, которым она была раньше. До момента нападения Винченцо? Ангелика не была уверена, но хотела думать именно так. Хотела обвинять Винченцо во всех ее проблемах настоящего. Так проще жить, когда есть на кого взвалить вину.
