Целый день Леопольдо просидел под молочаем, время от времени погружаясь в странную полудрему, из которой его раз за разом вырывали звуки окружающего мира: шорох ветерка среди камней, жужжание насекомых в воздухе, редкий крик птицы. Ближе к вечеру Леопольдо увидел несколько антилоп в отдалении. Животные, вертя головами из стороны в сторону, медленно двигались по равнине, готовые при первом же подозрительном звуке броситься прочь. Рыжевато-серая шерсть на спине контрастировала со светлой на брюхе. Голова у животных была желтовато-рыжей, с белыми полукружьями вокруг глаз. Уши в меру длинные, хвост пушистый, ноги стройные. Сами антилопы были небольшие – до пятидесяти сантиметров в холке. У некоторых из них, должно быть самцов, Леопольдо заметил короткие вертикальные рожки.
Животные не задержались, вскоре растаяли в нарастающей темноте. Леопольдо же, едва солнце рухнуло за край горизонта, подняв фонтан кроваво-желтых брызг, поднялся на ноги и двинул дальше. Шел медленно, раз за разом спотыкаясь. Ноги ныли. Кожа на спине и груди обгорела и теперь к старым проблемам, связанным с голодом и жаждой, добавилась новая – пекучая боль от ожогов.
Леопольдо допил последние капли молока и отбросил пустую консервную банку в сторону. Та шмякнулась о землю и застыла, точно приросла к земле. Леопольдо бросил по инерции несколько кусочков сыра в рот, желая унять голод, но с таким же успехом он мог плюнуть в костер, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы тот потух. Голод не желал оставлять Леопольдо, только становился сильнее. Тогда Леопольдо скормил желудку еще несколько кусочков сыра, а затем и еще. Не успел оглядеться, как и те жалкие крохи еды, что оставались у него, закончились.
Леопольдо не хотел думать о том, что его ждет завтра, когда наступит новый день, и все же думал. Сознание, воспаленное дневной жарой, снова и снова возвращалось к насущным вопросам. Ни еды, ни питья у него больше не было, а горы все так же были далеки. Леопольдо начал, было, уже подумывать: может, это и не горы совсем, а иллюзия, мираж, созданный его перегревшимся на солнце мозгом. Будь иначе, эти чертовы горы были бы ближе.
Мысли о завтрашнем дне выскочили из головы в тот самый момент, когда Леопольдо зацепился в темноте за камень и едва не растянулся на земле. Благо вовремя успел подставить руку. До самого рассвета о завтрашнем дне он больше не думал. Он вообще ни о чем больше не думал, изнывая от жажды и голода, перебирая ногами с такой натугой, будто к каждой из них были привязаны стокилограммовые гири.
Хохот гиены, несущийся как будто из-под земли, привлек его внимание лишь на миг, тот краткий миг, который длился. Стоило ему затихнуть, Леопольдо вновь погрузился в то тягостное состояние, которое овладевало им раз за разом с тех самых пор, как он покинул селение Рахима.
Утро встретило его спящим под большим кустом акации. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в песок. Из груди рвались хриплые всхлипы, а ноги дергались, будто кто дергал за невидимые нити, привязанные к ним.
Крик вьюрка на ветке прогнал сон и вернул Леопольдо в настоящее, сухое и тревожное, сводящее от жажды скулы и пульсирующее слабой болью где-то в области желудка. Леопольдо провел рукой по лицу, то ли вытирая пыль и песок с лица, то ли пытаясь избавиться от остатков сна, путающих его сознание паутиной слабости и сонливости, после чего перевернулся на бок и сел, опершись на руку. Рассеянный взгляд пустился по равнине в поисках гор. Те были на месте. Все так же манили его своей громадой, обещая тень, прохладу и может быть воду. Как и раньше они высились над горизонтом, точно привязанные к нему, как и раньше они были далеки и казались недосягаемыми. При виде далеких верхушек гор, подрагивающих в свете нарождающегося утра, отчаяние должно было бы охватить Леопольдо и охватило бы, если бы не безразличие и вялость, поселившиеся в его сердце раньше. Леопольдо смотрел на горы с видом человека, видящего свой путь, но не знающего, зачем ему двигаться по нему. Иллюзии окончательно растаяли, когда закончились его скудные питье и еда. Он понимал, что теперь живым до гор ему ни за что не добраться, поэтому и смысла идти к ним не было никакого. Но, как человеку, которому было уже нечего терять, ему ничего не оставалось, как двигаться дальше. Неважно куда, неважно зачем. Просто двигаться, двигаться, пока в груди бьется сердце. Назло себе, мечтающему только о том, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы пришла смерть и забрала тебя домой, в небытие. Из небытия мы приходим и в небытие возвращаемся. Назло солнцу, ждущему, когда же ты наконец-то свалишься с ног, чтобы иссушить твой труп. Назло жестокому миру, наблюдающему за твоими бессмысленными трепыханиями, избежать того, чего еще никому не удавалось. Назло той маленькой птичке, чье пение посмело потревожить его беспокойный сон.
