«…Ф. (смеется): Нет, знаете, я не из тех, кто черпает идеи из сновидений. Я вообще нечасто вижу сны, особенно интересные. Чаще – повседневную ерунду или фантасмагорический бред с зелеными слониками. Хотя знаете, недавно мне кое-что примечательное все же приснились. Могу рассказать.
К.: Поделитесь! Это должно быть что-то выдающееся.
Ф.: Можно сказать и так. Сон напоминал сказку какую-то, в эстетике Гофмана или Геймана. Героем был директор передвижного театра, живший в Средневековье. Да-да, близкая мне профессия, правильно улыбаетесь. Так вот. Тот человек до безумия любил своих актеров, и не зря: играли они как боги. Покоряли как богатеев, так и чернь. В каждом городе, куда бы ни приехал балаганчик, на спектакли валили толпы. Люди пропускали ради них даже службы в церкви. Люди плакали. Смеялись. Бросали к ногам актеров цветы и золото. И никто не знал тайны, страшной тайны. Догадываетесь, о чем я?
К.: Не представляю!
Ф.: На самом деле они были куклами – те актеры. Идеальными, а если по-современному, то… биороботами, наверное. Великолепными машинами, такие даже японцы еще делать не умеют. Правильно ведь, это японцы у нас по роботам умные? Ну неважно. В общем, за то, чтобы создать такие машины – на основе живых людей, заменив им все кости и большую часть внутренностей, – директор заплатил высокую цену: продал душу. Зато актеры его не старели и не болели. Люди восхищались и ими, и самим директором – их хозяином. Балаганчик ездил, ездил, ездил. Из города в город, из страны в страну. Сегодня актеры играют для короля, завтра будут играть для папы, а послезавтра могут и потешить людей после казни разбойника. Вот так вот. Искусство не знает грязных глаз и грязных сердец, а на окровавленные руки ему плевать.
К.: Очень жутко. Но, кажется, это тоже не самое жуткое?
Ф.: Не-ет. Самое жуткое дальше. Однажды – поняв, что актеры правда не стареют, а словно бы становятся только прекраснее с каждой постановкой, – директора заподозрили в колдовстве. Сначала хотели арестовать, но слишком много сановитых людей его любили и защищали. В итоге ночью люди просто сожгли его балаганчик. Все актеры погибли. И он сам бросился в пламя. Там долго еще звучал его крик. Мой крик. Ведь во сне директором был я.
К: Как интересно! Необычный сон, прямо готовый сценарий.
Ф. (смеется): Жаль, жанр пока не мой. Не вытяну. Там же должны быть темы и искусства, и этики, и веры, и средневекового сознания на сломе с Возрождением… На эротике не выехать, хотя эти актеры не лишились чувств и чувственности. Я точно помню, кто из них кого любил, кого любил я… Это была трогательная маленькая семья. Хотя в основе ее и лежал дикий эксперимент в стиле „Головы профессора Доуэля“.
К: А вы бы согласились снимать в картинах не людей, а идеальных кукол?
Ф. М-м-м. Вы меня искушаете? Возможно, это удобно, но в моем жанре естественность на вес золота, а не красота, красота уже приелась, никто в нее не верит. Да и над живыми людьми ради создания механизмов я издеваться бы не стал. Это… неправильно как-то. Я больше скажу: я против роботов также. Говорят, у них нет чувств, один интеллект. Но ведь будут? Судя по Азимову, будут, если обучить? Так зачем приводить в мир еще каких-то существ, чтоб они страдали, если мы и так делаем это с детьми?»
