Марти засмеялась уже в голос и махнула рукой, повернулась и пошла к выходу. С удивлением отметила: за пару минут все поменялось. В воздухе снова все нормально; никакой тревоги; посетители машут руками, вопят. И музыка – шансон, ничего необычного.
– Прости.
Она обернулась. Зиновий болтал с носильщиком. Марти опять пошла вперед.
Динамики стонали. Тени от предметов потеряли устрашающую глубину. Нормально звучали голоса – пьяные, бодрые. В потолочном окне приветливо сияла луна.
– Я должен был тебя уберечь. Хоть тебя.
В этот раз она не оборачивалась. Просто отодвинула черную бархатную портьеру и наступила в огромную, теплую красную лужу.
Кап. Кап. Кап.
Кровь залила все, даже стены и потолок; неестественно дымилась на тусклых лампах и капала оттуда. Пистолет валялся на полу вместе с так и не выпустившей его рукой, у самой портьеры. Знакомая фигура – точнее, лоскуты и ошметки, которыми она стала, – скорчилась у стены, метрах в трех. Марти выронила бутылку с лимонным ликером. Кровь у ног чавкнула будто болото. Откуда столько? Откуда?..
Неподалеку от Рыкова в крови лежал огромный черный зверь с непропорционально длинным телом. Его агония уже заканчивалась, лишь конвульсивно дергалась задняя лапа. Бешеные глаза слабо блеснули. Ослепительно вспыхнули багровым. Лиловым. Погасли.
Больше в коридоре не было никого.
Мне так страшно, Макс. Мне так жаль, Макс.
Я тебя ненавижу, Макс. Ведь я знаю, кто это сделал.
Рублик проснулся и потянул носом душный воздух. Была ночь, в доме все крепко спали. Щенок принюхался: кровь. Сильно, сильнее, чем когда-либо, пахло кровью. Поскуливая от страха, Рублик выбрался из коробки и, цокая когтями по паркету, побрел в комнату хозяйки. Там всегда было теплее. Спокойнее. Лучше.
Дверь оказалась приоткрыта, хозяйка лежала на спине. Щенок запрыгнул в кровать и, переступая лапами, устроился у нее под боком. Она застонала. Ей снился кошмар.
– Не хочу… Нет… Марти…
Рублик почувствовал привычную вину. Хозяйка часто видела плохие сны. Из-за него. Так велел Зверь, Тот, Кто незримо повелевал всем в собачьем и волчьем мире почти с самого его сотворения. Но сегодня все изменилось.
– Ты свободен.
Щенок лизнул хозяйке руку и заснул. Он знал, что несколько минут назад Зверь умер. Что он больше не нужен Хозяину. А его, Рублика, хозяйка больше не увидит плохих снов. Однажды Рублик наконец вырастет в большого пса. И искупит свою вину.
Привет, Макс. Все пишут тебе, вот и я пишу. Кому еще? Вроде мы были не такими девочками, чтобы, только нас обидят, бежать к тебе. А сейчас бежим. Больше не к кому. Где бы ты ни был.
Убийство Рыкова не ложится в схему действий маньяка, Макс, да?
Да что я, блядь, несу. Какая схема, нет ее и не было! Я идиотка. Я упустила что-то важное и проиграла, теперь проиграла все, что могла. Вокруг хаос, внутри хаос.
Кто держал дома такую псину, у которой эксперты не смогли даже определить породу? И почему кто-то так просто позволил эту тварь убить? Животное не могло попасть в здание само. И точно не могло вложить в руку мертвого Рыкова шахматную ладью. В руку… в огрызок уцелевшей руки… и вот я смотрю, смотрю, вспоминаю, вспоминаю… Вспомнила. Нет. Не так.
Но больше меня не обмануть.
С бумагами высокий лысый эксперт отдал Нике и Алефу пластиковый пакет с пулей. Вид у криминалиста был крайне озадаченный, едва ли не возмущенный. Но ничего, даже отдаленно похожего на сожаление, за этим возмущением не читалось.
– Вот скажи-и-ите-ка, – протянул он, – в прокуратуре все тронутые или только Наше Величество Пиздец?
Подействовало не хуже оплеухи: сразу схлынуло тупое болезненное оцепенение, а с ним и отрицание, и отчаяние, и торг. Сколько желчи, сколько старых обид на рыковские претензии и понукания, которые, как теперь-то ясно, были справедливыми. Он же говорил: «Кто знает, а может, вы следующие? Или я?» Он не шутил. Он что-то чувствовал, подозревал; видимо, опыт подсказывал. А теперь вот. Его нет. Ника с трудом проглотила ярость и подняла взгляд, искренне жалея, что не может им убить.
– Что?.. – просипела она, хотя прекрасно все услышала.
