Анатолий Викторович в обычной своей гимнастерке стоял навытяжку, в роли ладьи, а напротив его двойник, эсэсовец лет сорока, мерил шагами тесную для него клетку. Директор показал ему кулак, но тут же, увидев, как за немцем проступает рыжий усталый врач, со смущенным кряхтением сунул руки за спину. Вторая белая ладья – высокий, гривастый, тоже рыжий мужчина в лабораторном халате, накинутом поверх делового костюма, – осуждающе и насмешливо покачал головой, цедя сквозь зубы: «Солдатня…» Сизиф. А Левы нет. Подкатил тошнотный ужас: и Левиного отца… убили? и директора? Но неожиданно Сизиф заметил его и отсалютовал, вполне бодро и живо, блеснув в темном воздухе золотым кольцом. После чего странным понимающим взглядом уставился на черную пешку напротив. Дэн не знал этого человека. Но знал. Что за союз рыжих – еще один очень хорошо одетый мужчина с огненными в красноту волосами, с вытянутым приятным лицом и живым взглядом голубых глаз. Единственный среди черных – без следов крови, остальных уродовали либо огромные укушенные раны, либо хотя бы ссадины. Зато черная цепь, вся украшенная уродливыми звездами, отягощала шею мужчины и венчалась ядром у ног, заставляя сутулить худые плечи. Дмитрий Штольц. Политик, построивший убежище для Сашки… для Сашки, где бы она ни была.
– Страшно, а? – снова Дэн поймал взгляд Сизифа. – Да, и меня жуть берет. Но мы с ними со всеми разберемся и всем вправим мозги. – Он чуть ощерился в улыбке. – Девяностые пережили? И это переживем.
– Дэн, – донесся до него знакомый голос. – Он прав. И пора заканчивать.
Марти прошла мимо, коснувшись его плеча, и остановилась против Штольца и Рыкова. Она словно была вся изломана и гнила заживо, на ее тело там и тут налипли листва и мох. Штольц быстро потупил глаза, он вообще держался так, будто ему мучительно стыдно тут находиться, а Рыков, наоборот, жадно уставился на Марти. Подруга приподняла поломанную руку. Помахала с привычным кокетством. И закрыла разбитое лицо.
Прошла Ника с такими же ранами, как у Алефа, и встала пешкой перед ним. Она остановилась против Ольги и Татьяны Шапиро; певицы переглянулись и сжали руки друг друга. Они стояли вплотную, на общей клетке, нарушая симметрию «черных». Как расколотое надвое создание. Дэну казалось, он видит на месте бледных, эпатажно загримированных звезд, улыбавшихся некогда с плакатов, таких же юных девушек в средневековых платьях. Заплаканных. Простоволосых. Но держащих один тяжелый, выкованный из лунного серебра меч на двоих.
– The brave and the bold[31]. Все скоро кончится. I’m here for you[32], Дэн!
На белую сторону шел Лева. Он ступал с трудом; его кренило вбок. Дэн, подавив желание броситься навстречу, шепнул:
– Почему… да почему это происходит с нами?
Что бы это ни было.
Лева молча занял крайнюю клетку, перед директором, а вот теплый взгляд кинул на отца. На черной половине эсэсовец с непонятной болью отвел глаза, зато холеный, улыбчивый американец в легкой белой рубашке и белых же брюках принялся подмигивать и едва ли не скакать. У него тоже были ролекс и дорогие ботинки. Его тоже очень любили дети. А он – их. Любых. Настолько, что, убедившись в полной погруженности Левы в себя, опять принялся метаться голодными глазами с Линки на мертвого мальчика с крысой.
Появилась Саша, тоже еле бредущая и окровавленная; зеленая лента в волосах почти вся пропиталась красным. Но подойдя, Сашка бодро показала черной половине язык.
– Они все там загнанные и дохлые. Они не выстоят. Мы тоже умотались, но все равно мы свежее.
Она заняла место пешки перед Миро. Ее черный двойник, юноша в драгунской форме, издевательски поклонился: снял свою голову. Но глаза головы были тоскливыми.
Уже другой голос спокойно и насмешливо спросил:
– Тебе кажется, что все это просто кошмар, Дэн? Я тоже так думал, но кошмары – уже наша профессия, разве нет? Так есть ли разница между сном и явью?
Последние вопросы Крыс адресовал молодому человеку с длинными черными волосами. Рейнальду. Дэн опустил взгляд: эти рваные халаты, кожа, исполосованная в лоскуты… Двое прошли мимо Дэна. Крыс встал перед Лукиным, против томного, красивого брюнета в розовой рубашке, и тот оценивающе на него уставился. Фред Самойлов. Его прошлое воплощение – директор театра – не отличалось ничем, кроме морщин и седины. И старый директор театра тоже восхищался Крысом – его пепельными волосами, вишневыми глазами, подвижным харизматичным лицом. Восхищался и мысленно потрошил. Рей стоял на месте коня, готовый защищать – и Кирилла, и маленькую Лину, свою пешку. Бесцветный французский посол напротив – черный конь – смотрел на него устало и затравленно, но проступающий за узкими плечами конкистадор Андагойя разглядывал двойника со смесью настороженности и интереса. Возможно, он все еще знал цену не только сокровищам, но и людям.
– Ждут только тебя, – произнес Зиновий. – Что-нибудь решил?
