– В общем, в ту ночь… – продолжает он. – Шарлотт и Тильда были у бассейна. Шарлотт, помнится, была в одном из платьев Тильды, длинное такое, шелковое, золотого цвета – у него был надорван шов, и Тильда сказала, оно ей больше не понадобится и Шарлотт может оставить его себе. Они пили, Шарлотт приняла кокаин, а потом они плавали. Это ведь смертельное сочетание, известное дело. И они плавали в одежде, это тогда показалось им забавным. Немного сумасшедшим, но в хорошем смысле. Я тоже был в доме, на этот раз ужин готовил я. Так или иначе, Тильда вылезла из бассейна вся мокрая, с ее юбки стекала вода, после нее на плитке оставались мокрые следы. Она пошла наверх, в душ, потом спустилась, удивившись, что Шарлотт не появлялась. Мы вышли на террасу, позвали ее, но она не пришла. Тогда мы, Тильда и я, пошли к бассейну. Там она и была, лежа лицом вниз, черные волосы расплылись по воде, платье запуталось вокруг ног. У меня сразу включился режим чрезвычайной ситуации, я прыгнул в бассейн, и вместе мы вытащили ее…
Мы сидим молча, я кладу ноги на кофейный столик, рядом с ногами Лукаса. Слышу звуки, которые издает моя сестра наверху, хлопок двери, скрип стула, и говорю:
– Ты винишь в этом Тильду?
Он отвечает не сразу.
– Нет, совсем нет. С чего бы?
А потом раздается ее голос, такой легкий, такой посвежевший:
– Калли, иди сюда!
Оставляю Лукаса сидеть на диване и поднимаюсь по лестнице, увидев, что Тильда ждет меня, стоя в проеме двери в спальню, окутанная розоватым светом, льющимся из открытой двери позади нее, двери, ведущей на балкон. Она одета в тонкую белую тунику из хлопка на голое тело, босая. Длинные светлые волосы только что высушены, слегка мерцают на концах, как, бывает, мерцают пылинки, летающие в потоке света. У нее милое выражение лица, такое мягкое удивление.
– Я же говорила тебе, что приезжать необязательно, маленькая. Уж слишком здесь все запуталось, лучше было бы подождать… Все непросто…
Она притягивает меня к себе, целует в щеку, не едва коснувшись, как обычно, а долго, с усилием, как будто соскучилась, и я даже не знаю, как себя чувствовать: обласканной или использованной.
Так или иначе, я не отстраняюсь. От нее пахнет геранью и апельсином, похоже, от геля для душа или шампуня, и я утыкаюсь лицом ей в шею, чтобы лучше почувствовать запах, обнимаю и говорю:
– Я почти не спала… От этого у меня сейчас странное ощущение, как будто ты ненастоящая, как будто этот дом ненастоящий.
– Лос-Анджелес, он такой, на грани с фантазией.
– Я не об этом… Скорее, ты – та версия себя, которую создала здесь, в незнакомой среде обитания. – То, что я раньше никак не могла выразить, стало понятным и настоящим благодаря Лиаму.
Я оглядываю ее спальню из темного дерева, столик с косметикой, неаккуратно разбросанные по нему помады, тушь, тональный крем, на непривычно низкую кровать: покрывало отброшено, белье и подушки мятые; на открытые стеклянные двери и балкон, с видом на одни лишь глубокие заросли растений, будто покрытых воском, и крошечный кусочек бассейна.
– Смешная ты, Калли… – говорит она. – Если ты так устала, почему не пойдешь, не приляжешь? Думаю, я присоединюсь к тебе, у меня как раз есть время перед тем, как приедут визажист и парикмахер, так что я тоже могу отдохнуть.
Она развязывает пояс на тунике, позволяя ей упасть на пол, и я смотрю на ее обнаженное тело, ужасно смущенная, но не могу отвернуться. Кроме того дня, когда мы были на Темзе (да и то, тогда это было мельком), я никогда не видела ее голой, не считая детства, мы до подросткового возраста ходили в ванну вместе по вечерам – и я теряю дар речи, пока она идет по комнате к кровати: я как будто все в ней вижу впервые: маленькие острые бедра, мягкий чашевидный изгиб груди, гладкая кожа между ног. Это больше, чем я могу вынести, но я хочу дотронуться до этой белоснежной кожи, на которой теперь нет никаких маленьких чернильных пятен, только немного веснушек то тут, то там и родинка на плече.
Она забирается в постель, накрывается одеялом, я снимаю ботинки и джинсы и присоединяюсь к ней.
– Можно тебя обнять?
– Конечно.
Она раскрывает объятия, я двигаюсь к ней, положив свою голову ей на плечо, низко, почти на грудь, и пару чудесных мгновений провожу с закрытыми глазами, представляя, какой могла быть жизнь, если бы моя сестра была ни в чем не повинным человеком. Ерзаю, чтобы устроиться поудобнее, одна моя рука у нее под спиной, другая – на животе, наши ноги переплетаются, пока мы не становимся единым бесформенным существом, и Тильда говорит:
– Мы как те дети, которые заблудились в лесу[20].
– Я все знаю. – Я глажу ее по животу, по бедрам.
– Правда? – Опять этот мягкий голос. – Это хорошо. Ты – это я, я – это ты, так что, думаю, ты должна знать.
– Ты не всегда так думала…
– Нет, но тогда я не знала, сработает ли план.
– Тебе повезло.
– Я везучая, Калли.
– Знаешь, что я думаю… – Я провожу ладонью по ее телу, слегка задев грудь, глажу по лицу и волосам. – Эту идею ты взяла из фильма «Незнакомцы в поезде»… Идею двойного убийства. Если кто-то убил бы Феликса для тебя, ты бы убила взамен…
