— Необходимо сперва проверить, что с дрожжами все в порядке и тесто поднимется. — И осталась стоять над миской, ожидая, что шар теста прямо на глазах разбухнет и всплывет.
«Проверить?»
Повара переглянулись. Проверяют уже на самом последнем этапе, когда тесто уже окончательно поднялось и его пора отправлять в печь. Это хлеб, а не бисквит!
«Поэтам, — думал с презрением старший из поваров, — нечего делать на кухне!»
Так что они ушли, оставив Дельфину в одиночестве. И всегда с тех пор уходили, когда ей хотелось испечь бриоши. Они так и не сумели объяснить ей, что, когда тесто уже сделано, его качество уже никак не проверишь, так что нет никакой гарантии. На каждом шагу тебя подстерегает опасность: один неверный шаг — ты слишком долго месил тесто, или влил в него слишком теплое масло, или внезапно налетел сквозняк, — и бриоши будут испорчены. В их изготовлении нет никакой поэзии — нужны только холодные руки и теплая кухня.
Пять яиц. Мука. Соль. Сахар. Рецепт, полученный от булочника, был вполне ясен. Затем нужно замесить тесто, чтобы оно было не слишком крутым. А затем — «Бейте его о разделочную доску. Как можно яростнее. Ровно 100 раз».
Этот последний совет показался Дельфине смешным. «Тесто ведь не живое существо, способное чувствовать, — думала она. — Оно не может отличить семьдесят пять ударов от ста».
Но оно отличало.
После сорока ударов Дельфина почувствовала, что тесто становится более мягким, покладистым и не таким крутым. Зато у нее самой руки уже буквально сводило судорогой. Малышка Жермена проснулась, заплакала и принялась возиться в своей колыбели. Мальчикам захотелось горячего шоколада.
— Пожалуйста, мама! Пожалуйста!
Дельфина все прекрасно слышала, но понимала: она никак не может остановиться и перестать бить тесто. Если же она все-таки сделает перерыв и покормит девочку, а затем приготовит для мальчиков шоколад или же попросит сделать это кого-то из слуг, которых сперва еще нужно разыскать, то тесто, когда она наконец снова им займется, превратится в свинец.
— Я пишу, — сказала она, хотя собиралась сказать совсем не это, но отчего-то именно эти слова показались ей наиболее соответствующими действительности. С каждым ударом теста об стол в ее поэтической душе рождалась часть новой строки или некий новый образ. Звезды, которых при солнечном свете она видеть никак не могла, теперь светили даже днем, словно для нее одной, и она принялась размышлять об этой их странной способности и о значении их света для нее, Дельфины.
После этого, возясь с бриошами, она стала говорить всем именно так: «Я пишу».
Сто ударов, а затем, даже если тесто кажется совершенно идеальным и эластичным, в него, согласно рецепту, требовалось ввести какое-то немыслимое количество масла. Разве это не похоже на создание поэмы? Когда тебе кажется, что твое стихотворение уже достигло совершенства, ты вдруг обнаруживаешь, что в нем не хватает глубины и богатства вкуса.
Но, ложка за ложкой вводя в тесто размягченное сливочное масло, Дельфина увидела, что этим совершенно портит отбитое тесто. Оно почему-то опять начало застывать прямо у нее в руках и стало каким-то противно сальным. Ее охватило отчаяние. Хотелось все бросить или хотя бы добавить муки и снова начать отбивать тесто — эта часть процесса понравилась ей больше всего.
«Будьте мужественной», — приписал пекарь в конце своего рецепта.
И Дельфина старалась быть мужественной, а потому продолжала добавлять масло в «испорченное» тесто, пока наконец не ввела все требуемое количество. Масло, как ни странно, держалось внутри вполне прилично.
Порой «вполне прилично» — это максимум того, на что ты можешь надеяться.
Дельфина накрыла тесто чайным полотенцем, и оно действительно поднялось. Она два раза дала ему отдохнуть, а потом испекла бриоши и подала их на стол еще теплыми. Бриоши получились, конечно, не идеально — тесто было довольно вязким и плотным, — но глубокий богатый вкус выпечки и то, что тесто у нее так здорово поднялось, сильно ее впечатлило, она чуть не расплакалась от ощущения одержанной победы.
«Ливень над Парижем одной на дороге темней, чем мне прежде казалось», — звучало в ее душе.
— Месье скоро возвращается? — спрашивали повара. Бриоши — это все-таки не хлеб насущный.
— Он работает, — отвечала Дельфина. — Все мы работаем.
В течение всех этих лет он, разумеется, получал письма. Много писем. И все они были адресованы «Джорджу», как и обещала Дельфина; ей, видно, хотелось постоянно напоминать ему, что они стали чужими друг другу. Но Эскофье не нужны были письма, которые напоминали бы ему об этом. Каждое утро он просыпался в одиночестве, смотрел из окна на серый, окутанный смогом Лондон и думал о том, во что превратилась его жизнь. Он тосковал по своим маленьким детям, запах которых был так похож на запах поднимающегося теста, и по Дельфине, по ее теплому, вечно голодному телу.
Но их воссоединение оказалось совсем не таким, на какое он надеялся.
