— В том-то все и дело. — Дельфина вскочила, явно намереваясь уйти, но Эскофье успел схватить ее за руку. — Хлеб становится пышным благодаря дрожжам. Но если дрожжей слишком много, это так же плохо, как и когда их слишком мало.
— Очень похоже на любовь.
Эскофье встал и спокойно сказал:
— Да, очень похоже. Хлеб — вещь вроде бы простая, а хорошо выпечь его непросто. Дрожжи, мука, вода — самые обычные вещи, а соедини их вместе, и получится чудо.
— Только в соответствующих обстоятельствах.
Он придвинулся к ней чуть ближе.
— Нужны всего лишь жар и терпение. Хлеб нельзя торопить; его нужно заслужить. Идеальный хлеб — это соблазн; процесс произвольно сдерживаемый и точно рассчитанный.
Он потянулся к ней, словно собираясь поцеловать, но не поцеловал. За столом стало тихо.
— И это тоже очень похоже на любовь, верно? — спросила она.
— Да, очень похоже.
Месяц в небесах над ними казался каким-то очень бледным и тощим.
— Уже поздно, — сказала Дельфина и отстранилась от него. Потом взяла со стола его тарелку и сунула ее прислуге. — Слишком поздно.
В ту ночь, когда все в доме уснули, Эскофье, не постучавшись, вошел в комнату жены.
— Пойдем со мной.
Он был по-прежнему в своем фраке времен Луи-Филиппа, в галстуке и в туфлях на высокой платформе.
— Зачем? Только потому, что тебе так захотелось?
— Нет. Потому что я хлеб испек.
И она последовала за ним — босиком, накинув свой лучший кружевной капот. Волосы у нее были распущены; длинные темные кудри, смазанные вазелином, поблескивали в лунном свете.
Выпечка хлеба. Совсем не то, чего ожидала Дельфина.
Эскофье подал ей фартук. Она тут же его вернула.
— Ладно, — сказал он и, аккуратно свернув фартук в четыре раза, положил его на кухонный стол, а сам открыл духовку, где сидели два каравая золотистого pain de seigle, ржаного хлеба. Эскофье быстро похлопал по караваям, прислушиваясь к идеально глухому звуку.
— Если поставить в духовку сковороду с водой, это поможет хлебу сохранить влагу. Если корочка не будет получать достаточно влаги, она потрескается.
— Так ты за этим ко мне пришел? Я знаю, как печь хлеб. Я все время бриоши пеку.
Он вытащил хлеб из духовки.
— Бриоши — это все равно что сладкая выпечка. Яйца и масло в тесте дают большую свободу.
— У меня получаются очень хорошие бриоши!
— И это достойно всяческой похвалы. Однако хлеб является жизненной необходимостью. Он нужен каждый день. Вот смотри: нужно отмерить ровно 400 г муки и ровно 280 г воды.
— Пусть лучше этим занимается служанка. Я все-таки поэт, а не повар!
Эскофье стоял к ней спиной, и Дельфина видела лишь элегантный покрой его фрака да редеющие седые волосы у него на затылке. «Семь лет», — думала она. А он, держа в руках горячий хлеб, внимательно изучал корочку. Жесткие мозоли сделали его руки нечувствительными к жару. Дельфина находила эти мозоли «неблагородными» — и все же мечтала о прикосновении этих рук.
— Кстати, эта кухня нуждается в переустройстве, — сказал он. — Я, например, едва сумел отыскать муку. А ржаную муку и вовсе, словно нарочно, запрятали так, что и не найдешь. Соль всегда должна стоять на столе, но ее зачем-то убрали в кладовую, и во время готовки…
— Сними свои туфли.
— Мои туфли?
— Это моя кухня. В моей кухне тебе незачем пользоваться этими дурацкими платформами и совать нос в мою духовку, потому что до моей духовки тебе нет никакого дела. И у меня нет ни малейшей необходимости держать соль на кухонном столе. Моя соль тебя совершенно не касается. Так что эти твои туфли должны быть немедленно отсюда убраны.
— Но я других не захватил.
— Подожди здесь.
Эскофье снял туфли и сидел теперь в одних носках, нервно поджидая возвращения Дельфины.
— Вот туфли, — сказала она, подавая ему какие-то мужские туфли, которые оказались ему как раз впору.
— Чьи это?
— Поля.
— Поля?
— Твоего сына.
— Моего сына?
— Да. Он по-прежнему торчит дома, потому что ты не озаботился тем, чтобы он научился какой-то профессии. Хотя в шестнадцать лет он, можно сказать, уже староват для этого.
Туфли вдруг показались Эскофье чересчур тесными. «Когда это Поль успел стать мужчиной?»
Он сунул каравай горячего хлеба в корзину для пикников, поставил туда же откупоренную бутылку бордо и положил кусок сливочного масла, завернутый в коричневую бумагу. Потом повернулся к жене и протянул ей руку — грубую, мозолистую руку повара, рабочего человека.
— Пойдем со мной.
Трое детей. Большой дом на берегу моря, где живут чуть ли не все ее родственники, причем многие из них еще и материально полностью зависят от Эскофье. И сама она давно уже ведет жизнь весьма комфортабельную, даже роскошную. И пользуется определенным влиянием в свете. Но это жизнь без него. Дельфина колебалась.
— Мадам Эскофье? — сказал он таким тоном, словно подвергал это сомнению.
Свет тонкого месяца просачивался в окно кухни.
— Ты не можешь просто так войти в нашу жизнь и снова из нее выйти. Это не один из твоих отелей.
— Я понимаю.
— Вот и прекрасно!
И она подала ему руку. Он взял ее руку, нежно поцеловал и сказал:
— Да, прекрасно.
