«Рабочие и командиры дробильного, агломерационного, ватержакетного и рафинировочного цехов улучшили свою работу. За 25 дней февраля план по цехам выполнен:
дробильный — 103,5 %
ватержакетный — 103 %
агломерационный — 101 %
рафинировочный — 100 %
купеляции — 63 %
По-гвардейски работает в ватержакетном цехе смена тов. Макарычева Ф. П., давшая за 25 дней февраля 112 % нормы.
Наша страна переживает тяжелые дни. Кровавые банды фашистов рвутся на Кавказ, к Волге, фронту и тылу дан приказ Родины — ни шагу назад!
Кто ослабляет нашу борьбу, должен встретить ненависть всего советского народа, суровую кару, как изменник и предатель».
Увлекшись, Садык Тулекпаев читал и перечитывал строчки, улыбаясь, довольно взъекивая оттого, что по душе приходились прямые, жесткие слова, представляя, как горячо, почище, чем на сковородке, будут чувствовать себя «виновники», попавшие в бюллетень.
— А, Садык Тулекпаевич!.. Ждут вас в парткоме, а вы бюллетени изучаете?
Еще по первым словам, по голосу Садык Тулекпаев узнал директора завода Ненашева и, оторвавшись взглядом от щита, не успев сбить на широкоскулом, подсмоленном лице улыбку, оглянулся.
— Смо́трите, как бюллетень прославляет вас?
— Слова — дым, ветер дует — все туда пошел… — Садык Тулекпаев помотал голицами от себя, подкрепляя сказанное. — Чего партком зовут, Дмитрий Николаевич?
— Дело важное и почетное: вагон с подарками, с одеждой доставить на фронт, вручить бойцам от нас, казахстанцев-свинцовогорцев. Вот какое дело, Садык Тулекпаевич, — важное, почетное! Лучший нужен рабочий, достойный человек, герой — красный сибирский партизан… В парткоме все объяснят.
Молчал Садык Тулекпаев, ошарашенный новостью, не зная, как ее воспринять. Озадаченность скользнула по угластому лицу Ненашева и как бы стянула к переносью брови.
— Вижу, предложение не очень по душе? Что ж, скажите в парткоме, найдут другого.
И будто забыв о нем, Садыке Тулекпаеве, зашагал к железно обитой двери купеляционного цеха, и Садык, во взвихренности, сознавая теперь, что произошла нелепость, что должен остановить, крикнуть Ненашеву — не так все директор понял, уже дернулся, однако Ненашев скользнул мимо охранника в цех. На столбе, в репродукторе, оборвалась какая-то негромкая, бередившая слух музыка, и голос — густой, будто спрессованный морозом, заговорил, роняя слова в самое сердце:
— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. От Советского Информбюро. В последний час…
Голос диктора, уверенный, пружинящий, называл фамилии генералов, армии, освобожденные города, перечисляя трофеи, и Садык Тулекпаев, чувствуя, что в него вступило сейчас что-то огромное, распиравшее, беспокойное, будто подхваченный порывом ветра, всплеснув руками: «Ай, ай, пустой башка! Совсем пустой…» — бросился, разметая снег, напрямую к прокопченному зданию заводоуправления.
Они вдвоем — Кунанбаев и Андрей Макарычев — уезжали из ватержакетного цеха. Еще перед обедом Кунанбаев, заглянув в кабинет Макарычева, спросив в удивлении: «Ты один?» — вошел в пальто, держа шапку в руке, и Андрей тотчас уловил, что директор комбината не на шутку чем-то встревожен: знакомо, как бы в трудном усилии сводились и разводились жгуче-блестящие, окладистые брови; в осторожности присел на краешек стула. Андрей молчал, полагая, что Кунанбаев сам все скажет, — и тот подсознательно побарабанил пальцами по столу.
— Только что звонил Мулдагаленов и от имени Белогостева сказал: «Знаем, неймется вам с «Новой», с «англичанкой», — прекратите отсебятину, а если не поймете, — на бюро разъясним». Вот так… — шевельнулся Кунанбаев, будто вновь его коснулось пережитое, неприятное. — В общем, Куропавина нет, и шишки принимать нам вдвоем.
— Так, так… — непроизвольно вырвалось у Андрея Макарычева, и он подумал: «Белогостев решительно «закладывает руль», торопится переломить», скорее автоматически спросил: — А ты куда, Кумаш Ахметович? Гляжу, одет!
— На свинцовый завод, цех купеляции посмотреть: что-то там с «доре» — выход металла малый. Ненашев звонил.
— Вот и поедем вместе! Не возражаешь? Кстати, и посмотрим, как дела с «англичанкой».
— Чего смотреть? Видишь, как поворачивается. Свертывать, выходит, придется…
— Э, не те слова! А шишки, Кумаш, дорогой, не привыкать, примем! Вот явится Михал Васильевич из Москвы…
— Месяц почти нету.
— Вот потому со дня на день, гляди, и явится.
