Дома мать, братья и сестра, кинувшись к нему, обвисли в радости, поскуливая, а мать, постарелая, недомогавшая после гибели отца, с неприбранными, пепельными от седины волосами, с какой-то грудной, глубокой и оттого ударившей Садыка по сердцу тоской выдавила:
— Сынок, не надо, не ходи против силы! Плетью обуха не перешибешь. Вон Байтемирова Мусахана ночью взяли, стрельба была… Говорят люди, бежать хотел, — так будто убили. Власть, сынок.
Освободился Садык легонько от облепивших его братьев и сестры, опустился на пол, сказал, трахнув кулаком:
— Никакая это не власть, — шайтаны! Бандиты, белогвардейская сволочь!
— Садык, Садыкушка! — звал его какой-то очень знакомый, близкий голос, но он не мог избавиться, отринуть вошедшее в него, заполонившее будто все клетки прошлое. — Чё приключилось-от? Не заболел, говорю? — раздалось уже над самым ухом.
— Не-ее, Пёдар… Голова старое, прошлое взял, — колесом голова идет.
— Ну, смотри… Давай, Садыкушка!
Выходит, надо было замуровывать лётку. Ком глины отмяли еще раз, придали ему форму удлиненного конуса, — взяв его из рук младшего горнового, Садык Тулекпаев во вздрагивающих, угасавших отблесках света как-то особо тщательно оглядел податливую пробку, привычно ощупал влажно-масляную глину заскорузлыми пальцами, сделал два-три, скорее по наитию, точных, почти неприметных давка и, насадив на шуровку, послал пробку в еще пламеневшее, сиявшее белой огненной короной отверстие. Прошибить лётку — дело большой точности и мастерства, а вот закрыть, запечатать ее с ходу, с одного и единственного раза, не раздавить пробку, не сбить ее с острия шуровки в кипящий с окалиной желоб, не задержать на минуту-другую новую плавку, пока «выудят» испорченную глину, смастерят пробку заново из заготовок, лежащих в закутке горновой площадки, — искусство уже самого высокого класса. Садык Тулекпаев делал эту операцию неизменно безошибочно, снайперски, как говорил Федор Пантелеевич Макарычев.
Успел закупорить лётку, вырвал в стремительно-искусном движении шуровку из белой плавившейся короны, еще ощущая спиной бегучее облачко, уже слабевшее на излете, но и как бы на этом излете возбуждавшее довольство, радость исполненного, — именно в этот самый миг его и позвали из конторки цеха. Откладывая шуровку на железные перекладины ограды, обернулся на голос и увидел: Зина, дочь Антипихи, пришедшая в цех учетчицей, круглолицая, в крапинках веснушек, усеявших переносицу пуговичного носа, будто мушиные наседи, высунулась в пустую шипку застекленной стенки конторки:
— Говорю — в партком зовут, дядь Садык! Ну, звонют, чтоб сичас прямо, не мешкая.
Голос у нее звонкий, строжистый, и если бы не видеть, что это всего-навсего девочка, можно бы подумать, что это сама Антипиха, неизвестно как очутившаяся в цехе. Зина, однако, крупная, выдалась статью в мать, а не в отца Касьяна, щуплого по кости, который где-то лихобедил там, под Москвой, попав в обоз, верно, по своей невзрачности, слал домой чуть ли не каждый день треугольники-письма; Антипиха с ними ходила по соседям, читала всей улице, костерила мужа, что он не в героях, а обозник, «лошадник». Она и привела дочь сюда, в цех, сказала, как отрезала: «Берите хучь куда, пушшай работает, — не помирать же с голоду».
Зинка — шустрая и понятливая девчушка — вела учет дотошливо, жестко, не терпела и малой неточности, и поначалу кое-кто из мужиков вскипал, напористо наскакивал: «Ишь, така-сяка, от земли два вершка и — срамотить, брехуна нашла!» — но осекался, спускал пар, когда Зинка тихо и упрямо повторяла: «Мне папаня с войны письмо отписал, чтоб по-людски, по правде… Не отступлюсь!»
Сплевывал мужик, в ярости врезал голицами обо что попало, после перегорал, охотки приврать, «натянуть» уж не являлось, и мало-помалу Зинку стали побаиваться и уважать.
Теперь она не исчезала из пустой шипки, ждала, должно быть, услышал ли ее Садык Тулекпаев, понял ли, что надо идти в партком, или ей опять кричать. В это время Федор Пантелеевич устало, но и в облегчении, что начнется последняя плавка, сдвигая на лоб предохранительные очки, приподняв заодно и кошмяную шляпу надолбом, шаркнул голицами, сбрасывая их, сказал:
— Не слышал, Садыкушка? В партком зовут… Ступай — сами до конца смены управимся!
Чтоб попасть в заводоуправление, в партком, надо пересечь открытую часть заводского двора, и тогда уже окажешься в сером кирпичном здании, притулившемся, будто гнездовье ласточки, к самому подножью каменистой и голой Свинцовой сопки, — Садык Тулекпаев решил сократить переход, пройти мимо цеха купеляции, и вскоре очутился на открытом ветреном дворе.
Под темными тополями, стыло и мрачно покачивавшими безлистыми кронами, возле щитов, несмотря на то что до пересменки оставалось добрых полчаса, сбилось несколько человек — читали «молнии», экстренные сводки Совинформбюро, объявления, бюллетени. Свернув сюда с наторенной тропки, думая, что только оглядит, нет ли чего особенного, как там Ленинград, Севастополь, гонят ли от Москвы, или жмут немцы, теснят наших, — Садык еще издали увидел новый бюллетень.
