Когда случалось Садыку сталкиваться не с одной Бибигуль, а и с бабушкой Айшат, его охватывало сложное и противоречивое чувство: замирало сердце, хотелось остановиться будто вкопанному, смотреть, как проплывает, невесомо паря, Бибигуль, пока не скроется она в узенькой, изломистой улочке, казалось, несовместимой с тем, что по ней ходила она, и после долгие часы быть в приподнятом трепетном состоянии; при виде же Айшат, встречаясь с ее орлино-пронизывающим взглядом, точно бы прожигавшим насквозь, Садыку делалось неуютно, возникало неодолимое желанье — юркнуть за угол, спрятаться, врасти в саманную стенку. Замечая его, замиравшего истуканом, старая Айшат тоже останавливалась, сложив на утолщении палки узловатые, со вздувшимися венами темные руки, говорила скрипуче:
— Уа, бесстыжий! Чего зенки таращишь, стоишь, будто тебя волосяными путами связали? Проходи уж, не мешайся!
…Гибель Ушанова, председателя Совдепа, и его товарищей, которых белогвардейцы, схватив, увезли на теплоходе «Монгол», весть о том, что с ними варварски, дико расправились — сожгли в топке котла, — взбурлила половодьем в Усть-Меднокаменске, с телеграфной скоростью распространилась от дома к дому, в мастерских, на пристани, и в нехотя разгуливавшийся ноябрьский день на Андреевскую стал стекаться, копиться рабочий люд, горожане, — наэлектризованные, взбудораженные. Появились плакаты, транспаранты, заполоскали над толпой красные самодельные флаги, люди двинулись к Ульбинской стрелке, — транспаранты и плакаты возвещали: «Вся власть Советам!», «Долой белогвардейских убийц!», «Беловодью быть красным!»
Садык с товарищами тоже присоединился к шествию. В удивлении он обнаружил, придя утром на пристань, фактически замершую, пустовавшую после захвата города белогвардейцами, что их сотоварищ, тихий и неприметный Захар Хабаров, малорослый, темно-русый и курносый, с пристальными, умными глазами, оказался вожаком: он-то и предложил «выйти, поддержать», и грузчики, вооружившись стальными прутьями, — мол, так, будто трости, — тоже двинулись в толпе по улице.
Дойти людям до стрелки не дали. Спереди стали пятиться, надавливать, докатилось приглушенное, леденящее: «Белоказаки!» Крики людей, гиканье верховых — все смешалось в сознании Садыка, он в полной выключенности не двигался с места, оставаясь посреди выбитой булыжной мостовой; видел, как толпу вытеснили из-за поворота, и люди пятились, отступали; появилась цепь конных, перекрещенных портупейными ремнями, в кубанках, — взвизгивали, опускались свистя нагайки, и Садык понял: хлестали людей. Редели бегущие, и конные были совсем близко, — возбужденные лошади всхрапывали, нетерпеливо вертелись, вздыбливались, — и Садык вдруг увидел впереди, всего в нескольких шагах от себя Бибигуль, — как, почему она оказалась здесь, в толпе? Казак, жилистый, с перекошенным лицом, на лошади темной масти, напирая на жиденькую цепочку людей, яростно нахлестывая нагайкой, казалось, рвался именно к ней, Бибигуль. И вмиг прострелило ту инертную оболочку, и, еще не представляя, как поступит, Садык рванулся вперед, лавируя среди отступавших под натиском конных. И когда оказался рядом — видела ли его Бибигуль, он не знал, — казак занес плетку, Садык кожей ощутил: плетка опустится на спину, на голову Бибигуль в тюбетейке… И он, чувствуя горячее и хриплое дыханье лошади, вскинул высоко над собой железный прут. Резкий удар пришелся по пруту, ременный крученый конец плетки завился вокруг железа, и с хриплым и злым матом, вырвавшимся на выдохе, белоказак рванул плетку, выдергивая из рук Садыка прут. Полуобернувшись к Бибигуль, Садык крикнул: «Беги!» — и плетка ножево полоснула по его спине, сквозь звон в ушах впрессовался нетрезвый голос:
— Морда нерусская, туда же… Получай!
…Его вместе с другими схваченными демонстрантами выпустили из полузаброшенного вонючего лабаза, в котором когда-то хранились соль, дрова, на вторые сутки; перед грязными, небритыми, голодными тремя десятками людей (двух или трех из них, как говорили, «зачинщиков», увели днем) офицер в защитном френче, строго супя рыжеватые брови, придерживая рукой шашку, говорил:
— Мы вас отпускаем, но знайте — бунтовать, выступать против власти Его превосходительства Верховного правителя Российского государства не будет позволено, — каленым железом такую охоту выжгем! Конец большевистским Советам, конец безвластью, анархии! Слышите, вы?! Запомните это!
Из покосившихся, расхристанных ворот вышли, и неизвестно как рядом оказался Захар Хабаров — должно, держали его в другом отсеке лабаза, — желтоватые, янтарно-осветленные глаза смотрели проницательно, но и дружелюбно, ласково, — сказал:
— Вот и боевое крещение, считай! Настоящий Садыкушка теперь рабочий пролетариат. Ну, а грозить-то их благородиям не впервой, — известно: слепой сказал — посмотрим… Ты того, как-нибудь загляни в мастерские, в слесарную, спасителя свово, гли, повидаешь! — И слегка, желая ободрить Садыка, подмигнул, светло-желтые живые глаза осиялись.
