Неожиданно и близко открылся угол дома, и сердце заколотилось резиново-гулко, сбоисто. Открыл ключом дверь, в прихожей ставя чемоданчик, громко позвал; «Галя!» — однако ответа не последовало; заметил — в квартире было и тепло, и прибрано, значит, Галина Сергеевна была дома вчера, а то и в этот день. Хотел раздеться, уже снял шапку, но что-то подсказало: позвонить в горком, и он шагнул в переднюю, к телефонам.
Ответила секретарь, и в смятении ее голоса, когда она повторила: «Вы, Михаил Васильевич?!» — почувствовал недоброе и уже отрывисто спросил:
— Что у нас?
— Да, знаете… плохо с Галиной Сергеевной. Вот только звонили из госпиталя.
Он тяжеловато, с внезапной огрузнелостью опустился на стул, не слушая, что в трубке секретарь продолжала что-то скороговоркой пояснять. «Вот тебе и разгадка твоей тревоги…»
У Галины Сергеевны та смерть капитана Скворцова, прямо у нее «под ножом», под скальпелем, — не выходила из головы. Она тогда уже вскрыла полость живота и, до боязни сжавшись, ощутила — сердце Скворцова вяло всплеснулось и замерло, затихло, и она в немоте секунду-другую не знала, что делать, будто никогда вообще не представляла, что в такие крайние моменты предпринимается; лишь с ударом в сознании, как бы пробившем онемение — остановилось же, остановилось сердце! — она вмиг одно за другим выкрикнула: «Кислородную подушку! Камфару! Искусственное дыхание!»
Сестры бросились исполнять ее распоряжения, она же принялась энергично растирать, массировать грудь Скворцова, открытую и широкую. Они проделали все возможное, но все оказывалось бесполезным, — Галина Сергеевна, по инерции, еще продолжая массировать, ощущала, как заметно холодела, утрачивала живую эластичность кожа под ее пальцами.
Машинально натянув простыню на лицо Скворцова, уже побелевшее и обострившееся, она пошла из операционной, боясь, что здесь прилюдно расплачется, начнется истерика, — без того еле сдерживала клокотавшие слезы; уже дорогой к горкому она и разрыдалась, дала волю слезам…
Да, со смертью Скворцова, с тех похорон в саду горняков — братскую могилу отрыли просторную, сверху уложили камень и медную дощечку, народу собралось полнехонько, зимний сад забили, что сельдями бочку, — Галина Сергеевна постоянно носила в себе чувство, будто одна виновата в том, что не стало Скворцова, не спасла его. И каких только доводов не наслышалась — она ни при чем, Скворцов был обречен, — понимая и принимая их умом, а вот душа выхолодилась и зачерствела, не отпускала, хотя прошло уже долгое и не менее сложное время: были операции, умирали раненые; не складывались госпитальные дни легкими, не проходили спокойно.
Она знала, что на эти хронические, не отпускавшие ее ощущения накладывались другие — о Павле, возникало остро-нестерпимое, не оправданное, казалось, ничем представление: его нет в живых, он сгинул в безвестье в военной пучине; знала же, знала — стали приходить извещения, где писались не эти привычные слова — «пал смертью храбрых», а иные — «пропал без вести…». Еще хуже, еще горше: значит, не похоронен по-людски, не предан земле.
С отъездом мужа в Москву, с той ее просьбы — «ты хоть там постарайся разузнать о Павле» — и его отмашливого, раздраженного ответа она все же хранила надежду: пусть он и будет занят, однако он — отец, и у них с Павлом, ей известно, отношения всегда были освещены доброжелательностью и взаимопониманием. Она отнесла тогда срыв мужа, его внезапное раздражение на счет той сложной обоюдной неприязни, которая усугублялась между ним и Белогостевым, — она кое-что знала от мужа, кое-что наносилось все же слухами, на какие она не была падкой.
С отъездом мужа что-то затеплилось у нее, будто плотная, сбитая мрачность, утвердившаяся в ней, чуть дала трещинку, разошлась, забрезжила надеждой: авось что-то прояснится, внесется определенность, и она ждала, торопила те десять дней, пока он будет ездить там, в Москве.
Однако прошли десять дней, миновала еще декада, завершался почти месяц, — Куропавин не появлялся, не было от него и весточки, и Галина Сергеевна приуныла: что-то не то, не так, как втайне она надеялась, происходило у него там, и с Павлом, и теперь уже и с ним, Михаилом Васильевичем. Она не хотела предположить, что все проще, не безнадежно: человеческое воображение в крутых ситуациях, растревоженное, подогретое психикой, высекает все самое мрачное, негативное, рисует невообразимые страсти-мордасти, которые, как ни странно, обретают свойства реальности и правдивости, полонят и подавляют человека, — Галина Сергеевна была именно в таком состоянии, ей представлялось не только все самое худшее, что можно было предположить с Павлом, но и с мужем — попал в катастрофу, сошел поезд, немцы сбили самолет, на котором он летел. Наконец, угодил под бомбежку (Москву ведь бомбят!), убит, раздавлен под обломками разрушившегося здания, — иначе что бы ему там почти месяц? Что?!
