В доме, в который заглядывала теперь раза два в неделю, зачинала грандиозную уборку, стирку, — было желание вытравить, стереть этот налет необжитости, пустоты квартиры, заглушить мрачные мысли и видения, какие преследовали, растравляли покой. Однако домашняя работа выручала ненадолго и слабо: не выдерживала Галина Сергеевна, подстегнутая беспокойством, рвалась на люди, в госпиталь, — может, полегчает, отпустят думы, снедавшие и иссушавшие душу.
И на этот раз, проведя ночь дома, в смятенном, непрочном сне — накануне, явившись вечером, все вылизала, вычистила, навела тот нравившийся ей домашний порядок, — поднялась рано, прослушала сводку Совинформбюро о боях под Тулой, на Могилевском и Брянском направлениях, опять разволновалась, — подкатывалась, подступала непрошено слезливость. Мысли вновь болево толклись о Павле, о муже. И хотя у нее впереди был целый свободный день — только вечером заступала на дежурство, — она, попив наскоро чаю, заторопилась из дому, решив, что одной делать нечего, а там, гляди, понадобится: вчера поступила очередная партия раненых — все поможет коллегам.
Выскочила на улицу в каком-то даже облегчении, что приняла такое решение, укрываясь платком, отворачиваясь от жгучего мороза, казалось, заживо сдиравшего кожу на лбу и щеках, пошла проворно, ощущая, как хрустко под пимами рыпал снег. Прошла недалеко, — услышала позади на проезжей части улицы всхрап лошади, скрип полозьев и оглянулась: в кошеве сидел Новосельцев — в полушубке, стянутом военным ремнем, форменная шапка с опущенными ушами повязана под подбородком; поравнялся, придержал лошадь.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна! Вас подвезти?
— Нет, спасибо, Сергей Алексеевич, дойду. — И шагнула с тротуара к кошеве. — Вам неизвестно о Михал Васильевиче? Волнуюсь: месяц почти проходит…
— Неизвестно. Но ведь дело-то непростое!
— Считала, ну, дней десять, может! В ЦК и Совнаркоме долго ведь не разговаривают?
Гмыкнув, будто неожиданно на что-то наткнулся, Новосельцев остро взглянул, из-под закуржавелых бровей и ресниц.
— В ЦК? В Совнаркоме?.. Но у него же другая цель! Все может, если подтвердятся данные…
— То есть? Не понимаю, Сергей Алексеевич…
— Разве не говорил? О сыне речь, Галина Сергеевна.
— О сыне? О Павле?! — Сердце ее захолонуло. — Объясните! Ничего не понимаю.
— Аллаху свечу нужно поставить, чтоб другое вышло, чтоб не ваш сын, а другой капитан Куропавин попал в плен.
— Господи, плен? Павел… в плену?! И он, Михаил Васильевич, знает?
— Разберутся. Найдут концы. Не беспокойтесь! — И Новосельцев тронул вожжи — дернули санки, взяла трусцой заиндевелая лошадь.
Она стояла и видела и не видела, как удалялась кошева с Новосельцевым, как свернула в проулок: что-то с ней самой происходило непонятное — все внутри клокотало, плескалось, туманило голову, в ноги вступила зыбистая шаткость, будто на палубе. И когда подумала в опаске: шагнуть назад, к дереву у тротуара, опереться о ствол, не упасть, — в груди что-то лопнуло, несильно, даже мягко, и, оседая на подкосившиеся, смявшиеся ноги, она завалилась в снежный намет.
Справившись с собой, встав со стула, не вызывая машину, Куропавин отправился в горком: было ощущение, что если не из дома, а из горкома станет выяснять, что с Галиной Сергеевной, — не так боязно будет узнать о случившемся, легче примет и перенесет новую неведомую ему беду.
В горкоме он еще не дошел до приемной, увидел в открытую дверь секретаря в полушалке, прикрывавшем плечи; увидела и она его, суетливо отодвинула какое-то дело в сторону, поднялась, и лицо ее, чернявое и простое, обрело испуганно-растерянное выражение. Остановился Куропавин в странном и упрямом затвердении, не спуская глаз, будто все в нем выветрилось — ни чувств, ни желаний, — и вот только одно осталось: увидеть, что и как она скажет о ней, Галине Сергеевне. Та, верно, больше оторопела, смешалась: убрала руки от полушалка на груди, после сдернула его, отложила на спинку стула, заговорила:.
— Что б вам, Михаил Васильевич, часа на три раньше, может, и не так бы все? Не так… Да что я? Вы же не знаете ничего! Из дому будто шла Галина Сергеевна, неподалеку на сугробе и нашли… Возчики с конного двора и наткнулись, — теплая еще, не замерзлая. Надоумились — в госпиталь прямо… Звонила, справлялась: будто сердце, говорят.
На деревянных, не отмягчевших ногах Куропавин подступил к столику, сняв трубку телефона, попросил госпиталь.
— Всеволод Иннокентьевич?.. Куропавин говорит. Здравствуйте! Вот опоздал, кажется. Из Москвы, из Москвы!.. Ночью добрался на Заслон, да с утра надо было в обком. Что, скажите, с ней?
— Да, знаете ли, случай непростой… Положение тяжелое, Михаил Васильевич. Наблюдаем. Знаете ли, мышца сердца, вероятно, инфаркт. Есть характерные признаки. Знаете, что-то с сыном: в забытьи поминает. Возможно, на почве внезапного эмоционального взрыва… Все может быть! Все, Михал Васильевич.
Замолк в трубке доктор Зародин, должно быть, исчерпав свои выводы, и Куропавин, уже торопясь, взламывая внутреннюю глухоту и затверделость, спросил:
— Можно навестить ее? Не возражаете?
