— Макарычев — парторг ЦК на комбинате, утвержден Москвой. Этим еще больше, Дмитрий Николаевич, придается значение для войны того, чем мы заняты. Прямо сказано: главная тяжесть по свинцу на наших сейчас плечах.
Примолк Куропавин, чувствуя, что невольно сказал и с настроением, и нежданно — с горделивым напряжением в голосе, — курил, сосредоточенно затягиваясь. Испытал он и неожиданное, неприятное чувство — в глаза бросилось: воротничок белой рубашки у Ненашева под разъехавшимся шерстяным шарфом — мятый, несвежий, — выходит, жена, Зинаида Никитична, занятая, как и Галина Сергеевна, в госпитале, не успевает доглядеть за ним. Да и сам он, считай, днюет и ночует на заводе, перебивается в кабинете.
Вздохнул шумно Ненашев, словно бы сбивая какое-то тоже, верно, непростое раздумье, сказал, отбросив в снег окурок, решительно вскидывая голову:
— Что ж, пусть судьба с Тереховым обойдется милостиво! А испугаться — не испугались, приглашаю посмотреть.
Пошли по направлению к ватержакетному цеху, и Куропавин спросил, еще продолжая на ходу курить:
— Ты вот что, Дмитрий Николаевич, дома-то бываешь?
— Дома?.. Пустой ковчег! Со стенами не больно мастер общаться… А что? — вдруг заволновался он, закрутил крупной головой. — Завод — фронт, а с боевых позиций, известно, не уходят без приказа… Правило!
— Но мы работаем! А чтоб с полной отдачей работать, надо отдыхать… Тоже правило!
Промолчал Ненашев, и, то ли о чем-то догадываясь, то ли опять впадая в раздумчивость, как-то жестко и сосредоточенно вышагивая в белых, обшитых кожей пимах, машинально запахнул на груди полосатый шарф, закрыв им ворот рубашки. «Неужели догадался о рубашке? Или — не понравился упрек, закусил удила?» — мелькнуло у Куропавина.
В ватержакетном встретил привычный гул работающих печей, скрывающихся в зеленовато-непрозрачном, задымленном сумраке; знакомый дух расплавленного металла, жженой серы, паленой шерсти защекотал горло, и Куропавин сомкнул губы, стараясь дышать носом, — так, чудилось, было легче. В конторке, куда заглянули они с Ненашевым, из-за голого темного столика, сначала уставясь на них сквозь простенькие, державшиеся на тесемках очки, Цапин поморгал бесцветными ресницами, потом, признав, выпрямился — костистый, морщинистый, в линялой и обвислой фуфайке.
— Показывай! — кивнул Ненашев. — А то, может, и вправду испугались!
Цапин повел по цеху стороной от печей — к месту под «англичанку». Здесь было вовсе сумрачно, от застекленной в выси крыши, засыпанной снегом, свет почти не пробивался, однако глаза все же пообвыкли, и Куропавин достаточно ясно оглядывал закуток цеха позади второй печи — здесь еще недавно значилось: «подсобка» — забитая громоздившимися доверху мульдами, шуровками, разливочными ваннами, сливными лотками, — все, что хранилось про запас или требовало ремонта. Теперь закуток расчистили, освободили, и он показался не таким уж тесным, невзрачным. Три траншеи с обсыпанной по краям землей протянулись сюда, и Ненашев, заметив, что Куропавин с интересом разглядывал траншеи, которых не видел раньше, веско пояснил:
— Вот на месте хотелось показать… После Терехова уже сделано! И котлован собираемся дальше выбирать, — пока самодеятельно, в свободные от основного рабочего времени часы.
Должно быть, Ненашев брал реванш за то выраженное Куропавиным предположение, что Терехов, явившись, напугал их, нагнал шороху, — в сумраке Куропавину даже показалось: глаза директора завода в довольстве, победно сверкнули.
— На собрании цеха рабочие вынесли решение, — сказал Цапин, видно, посчитав, что этим подкрепит директора, — пять дней в месяц отработать каждому на подготовке строительства «англичанки».
— Дельная инициатива! — отозвался Куропавин. — А когда спать, восстанавливать силы рабочий класс будет?
— Когда закончится война, когда победим… — хмуро пояснил Ненашев.
— В такой гонке и лошадей запарывают, а тут человек. Меру соблюдать надо! А кто инициатор такой отработки? Начальство? Люди?
Цапин взмахнул руками, будто крыльями, выражая протест.
— Ну, снизу… народ! Конечно, сказали, что придется… А уж предложил Федор Пантелеевич Макарычев, вся его бригада в один голос! Так что без нажима… Правда истинная, товарищ Куропавин!
— Правда так правда! Оно и другого выхода черт-ма! Война перевела всех в режим «на износ», — иного, выходит, не дано… — как бы про себя подытожил Куропавин.
Довольным он вернулся в горком, раздеваясь, думал, что побудет недолго, всего с час, разберется лишь с наиболее важными бумагами, — и к Галине Сергеевне, со всем же остальным — после, впереди долгий вечер, если потребуется, прихватит и ночное время. Он еще не успел повесить пальто, как в дверях вырос Портнов — густой его голос с ходу забился в кабинете, сразу разрушая впечатление необжитости, духа застоялости, что невольно пришло Куропавину, когда он ступил сюда.
— Долго, долго держала Москва! Уж не знал, что и думать… Всякое лезло в голову, вплоть до того, что, мол, приказ — оставаться в Москве! — Подошел, сжал руку, будто тисками, до хруста. — Ну, с приездом, Михаил Васильевич!
