Не знал он, в новом осветленном состоянии уснув в эту ночь, что днем, несколькими часами раньше, из Усть-Меднокаменска, тоже в Москву, уехала небольшая группка людей, и среди них — Белогостев и Куропавин; уезжали невесело, каждый теряясь в неведении, что ждало впереди.
Был воскресный день, и на площадке у школы, когда сюда подошла Идея Тимофеевна, оказалось многолико и шумно: сбивались, затевали игры ребята, виднелись группки учителей, — вся школа высыпала на воскресный сбор металлолома. Островками, должно быть, по классам, составлены самодельные санки и тачки, сложены носилки, корзины; конный двор комбината выделил лошадь с повозкой, — она подъехала к школе в тот самый момент, когда сюда подходила Идея Тимофеевна.
Районы сбора по классам ребята разыграли весело, озорно, сбросив бумажки в чью-то шапку. Классу Идеи Тимофеевны, ее первашам, выпало удачно — территория, близкая к заводу, у Свинцовой горы. С крупным, тяжелым металлоломом малыши справиться не могли, искали старшеклассников, и те появлялись с тачками, а то и пригоняли повозку. На приемном пункте, во дворе мехцеха, возникал сам Оботуров, хмурился, огорчительно цокал, глядя на груду разномастного ржавого металла, после уставлялся на малышню.
— Эх, великаны-лилипуты! Давиды-собиратели! Фасонного бы нам лома — понимаете? Рельсы, балки двутавровые, одно тавровые… Печь «англичанку» варить, шахту строить. Понимаете? — И уходил — озадаченный, крупный, в расстегнутом ватнике.
Вернулась в дом Идея Тимофеевна, порядком перемерзнув, голодная и усталая, думала: сбросит все, упадет на лавку, замрет без движенья, отлежится с час, потом уж затеет проверку тетрадей.
Матрену Власьевну, по зиме, после похоронки на Васьшу, чаще недомогавшую, хотя по дому старавшуюся все делать как и прежде — опрятно, ладно, застала лежащей на кровати — постель была не разобрана, хозяйка лежала поверху, лишь подогнув одеяло со спины да натянув его на ноги. Седая голова ее резко проступала на высоких ситцевых, в горошек, подушках в мутно-квелой реди горницы.
— Умаялась, да и, несь, праздничным обедом не потчевали? — отозвалась она, увидев, что Идея Тимофеевна раздевалась в припечном углу. — На загнетке щи, картошка. Управься-от сама. Забрякла, чёсь, спиной, да и ноги-руки, вишь ты, не мои. Без чувствия и мурашат.
— Спасибо, Матрена Власьевна, поем, — покорно согласилась Идея Тимофеевна, понимая, что теперь отказаться от еды, сразу прилечь не получится, выйдет неуваженье: та ведь готовилась, ждала. С неохотой от ломоты в теле, которая сейчас в тепле, в расслабленности сказывалась острей, Идея Тимофеевна сняла с кучи теплой золы на загнетке чугунки, поела, утолив голод, но не сняв за это короткое время усталости.
— А почём малой Катьши нету? — спросила Матрена Власьевна.
— Придет. Ее класс в другом районе собирал лом.
После минутного молчания, будто она с трудом осмысливала ответ постоялицы, опять заговорила:
— Вот, вишь ты, утром, враз ты — за калитку, а он и забёг… Андрюха. И вишь ты, попросил помыть ему полы да прибрать, мол, хтось приедеть, поживеть, а ему недосуг. Все сам-от, горемычный: и полы мыть, и — эвон — работа набольшая!.. А меня, вишь ты, угораздило занемочь, — будто оглоблей жахнуло! Ах ты, батюшки-светы…
Казалось, Матрена Власьевна сама с собой размышляла, кручинилась, терпеливо сносила свалившуюся немочь, и Идея Тимофеевна, убирая посуду с бело скобленного стола, внезапно ощутила ватную слабость в теле, с подступившей щемящей болью и влажностью, разом обдавшей кожу, даже не подумала, выдохнула немо: «Сколько же не видела его? Сколько?!» Да нет, видеть видела, но издали: на собраньях, когда он сидел в президиуме, или промелькивал мимо, в машине, должно, не замечая ее. А если хуже — не хотел, не желал, делал вид, что не знает? Нет, не может такого! Не может…
Что-то как бы толкнуло в груди мягко, но настойчиво, и то бесконечно давнее, позабытое электрическими точками заскользило по нервам, и она вдруг не зрением, а всеми клетками, всем телом увидела и вспомнила отчетливо Гоновую балку, застрявшую с хлыстами лошадь, появление его на лыжах, после свое роковое решение, разразившийся буран на белках, спасение ее Андреем и заимку — прокопченную, темно-смоляную, с краснобокой жаркой печуркой. И такие, как сейчас, электрические точки разбегались тогда от ступней, от икр — их размашисто, сильно растирал Андрей, потом — его крепкая, властная сила…
И совсем уж удивительное она испытала сейчас: словно бы шелухой, без труда и боли отслаивалась, спадала куда-то в неведомое усталость и будто в глуби ее самой — она не отметила, в какой момент это произошло, — разрядилась тихая молния, и, засияв там, шатко возгорался, усиливался внутренний теплый и волнующий свет. Губы ее непроизвольно теперь шевелились, их сводило в улыбку, чуть усталую, но открытую, осветленную.
