Она потом поняла, что он проснулся, — поняла затылком, догадалась: он смотрел на нее, — и продолжала по-прежнему расчесывать волосы, только, пожалуй, чуть неувереннее скользила гребенка в каштановых волосах, струившихся по спине и оголенным плечам. С радостью, улыбкой, как бы лучившейся и гревшей ее, в тепле, снова гулявшем здесь, на нарах, она подумала, что судьба к ней благосклонна — столкнула, свела с ним, что блаженство и чувства ее, как бы вырвавшись из каменного, глухого мешка, вознеслись, щекотно подпирали у самого горла, и она ощущала себя сильной и доброй. Она сильнее и его, проснувшегося и, быть может, думавшего по-другому, испытывавшего скорее угрызения совести, — для него это случайный эпизод, стечение обстоятельств, оказавшихся выше его, и он казнит себя, мучается. У него ведь есть любовь, есть Катерина, недаром когда-то та сказала: «Теперь трех Катерин одной веревочкой повязали…» Но есть ли в действительности она, Катерина? Есть она, и нет ее. Есть и нет…
— Проснулись? — не оборачиваясь, продолжая расчесывать волосы, буднично спросила она. — Можно вставать. Одежда просушена, чайник вскипел.
Уже открылся за голыми, черневшими, будто угольно-обгорелыми тополями брусчатый торец двухэтажного дома, в котором жил Андрей, и она вспомнила: нет, с тех пор не только видела его издали, на трибуне, в президиумах, — видела еще раз близко, даже говорила…
Тогда в пересменку в учительской набилось довольно много народа: одни учителя, закончив занятия, просматривали тетради, заполняли классные журналы, другие, придя во вторую смену, разбирали пособия на полках, обменивались новостями — фронтовыми, местными, где что произошло, — на рудниках, заводе. Идея Тимофеевна, хотя и слышала разговоры, однако, занятая журналом, не вникала особо в их суть; была и еще причина, которая к концу занятий стала почему-то больше вторгаться в ее сознание, рушила ее сосредоточенность, — Идея Тимофеевна с трудом брала себя в руки, не враз восстанавливала нить общения с классом: лез в голову разговор с Матреной Власьевной. Утром, когда она с Катей уходила в школу, хозяйка, погремев заслонкой, должно, убрала остатки еды, закрыла печь, сказала:
— Обернетесь в аккурат к обеду, — так поедите. А я сёдни… — и вдруг умолкла, веки покраснели, и по щекам ее, еще не старым, но испещренным морщинами, скатились крупные слезины. Фартуком торопливо смахнула их.
Уже собиравшаяся выйти, Идея Тимофеевна шагнула назад, в искреннем сочувствии обняла мягкие, безвольные плечи хозяйки.
— Что, Матрена Власьевна? Что-нибудь… еще?
— Андрей сам-от напросился на фронт… Ладить, вишь, надо. — Голос ее надломился, но она выправилась, с глушиной уже сказала: — Поди, к урокам-от опоздаете ужо!
И, легонько освободившись из объятий, чуть подправила Идею Тимофеевну к двери.
Дверь из учительской в «директорскую», маленькую комнатушку, была открытой, и Идея Тимофеевна в ощутимой нервозности, завершая записи в журнале, не заметила, когда появилась из своей комнатки Ксения Михайловна, — она, верно кому-то из «женской учительской команды», как шутила иногда, ответила:
— Да, новая мобилизация… Слышала — руководителей тоже призывают. Вот парторга Андрея Федоровича Макарычева…
И Идея Тимофеевна поняла, откуда у нее та явившаяся к концу занятий непрочность, разрушавшая сосредоточенность, цельность, теперь обернувшаяся заметной нервозностью: она не знала, не спросила Матрену Власьевну о том, когда Андрея призывают, когда он уезжает. Не заботясь, что выдает себя, — коллеги, как она думала, возможно, и подозревали, что произошло у нее там, на заимке, с Андреем Макарычевым, — она, оторвав взгляд от журнала, спросила с нескрытой тревогой:
— А когда, Ксения Михайловна, их отправляют? Не сегодня же?
— Кажется, сегодня в ночь. — Директриса взглянула на стену, где тикали ходики, добавила: — Вот как раз митинг в клубе.
Что-то будто опрокинулось внутри Идеи Тимофеевны, смешалось, затылок прожгло: все бросить — и туда, сейчас же! Она должна увидеть его, — это фронт, это война: все, все может… Нервозность, казалось, в один миг переполнила ее, и не дописав в журнале, отодвинув его, вмиг очутилась у вешалки, накинула полушалок, ватник, скользнула в дверь.
На одном дыхании, по морозу, забивавшему горло пробкой, она добежала в заснеженный парк у клуба. И догадалась, увидев толпившийся снаружи народ, что митинг окончился, она не успела. Не зная, есть ли тут Андрей Макарычев и что вообще дальше предпримет, она протиснулась сквозь плотное кольцо баб и ребятишек, еще не представляя, вокруг чего стиснулось живое кольцо, — оказалась впереди всех и обомлела: вот он прямо, чуть боком, в полушубке, — Андрей Макарычев… В двух шагах. Не один. Мельком, в стесненности, будто жерновом прижавшей ее к размешанному под ногами снегу, отметила: были Портнов, Ненашев, Кунанбаев, какие-то другие руководители; поняла разгоряченным умом, что и в кольце, окружавшем их, среди женщин и детей, были те, кого призывали, кого в эту ночь увезут в Усть-Меднокаменск, на формировку.
