5
– Так, где ты говоришь, видел следы? – Борисенок отложил в сторону надраенный до блеска карабин.
– Вот здесь, в низинке, возле ручья, – я ткнул пальцем в раскрытую карту.
– Ты подумай, – изумился Борисенок. – Совсем рядом.
Он достал сигарету, прикурил от свечи. Пламя сначала затрепетало, потом успокоилось… Под потолком, на полке, прибитой к стене, горела еще одна свеча. На раскаленной печи булькало варево из глухаря.
Эта избушка была попросторнее той, где мы вчера ночевали.
Тимка резал широкими ломтями хлеб, чистил репчатый лук… Абрек отдыхал под нарами, в дальнем от печки углу. Знал, где… В натопленной избе это было самое прохладное место.
Борисенок снял с печи готовую похлебку, поставил в центр стола. Закопченным половником мы разлили горячее варево по мискам. Это было что-то среднее между наваристым супом и жидкой кашей. Но пахло очень вкусно… Рецепт приготовления был прост. Сначала отварили нарезанное крупными кусками мясо глухаря. Потом высыпали в котел два пакета вермишелевого супа, накрошили картошки и заправили луком и чесноком. Добавили немного перчику – и кушать подано!
День, проведенный на свежем воздухе, не прошел бесследно – аппетит мы нагуляли отменный. Казалось, ничего не едали вкуснее… Только ложки постукивали в тишине.
– Э-э!.. Солдатик! – с улыбкой поддел Тимку Борисенок. – Мечи пореже… А то, как по куропаткам стрелять – так мимо; а как ложкой в рот – так без промаха.
– А сам-то чего не стрелял? – парировал Тимка.
– Из карабина? Влет? По куропаткам? – Борисенок вскинул брови. – Я тебе что, Чингачгук, какой-нибудь?
Несмотря на отличный аппетит, все сразу съесть нам не удалось. Пришлось часть оставить на утро… Тимка заварил вскипевший чайник, достал кружки.
– Слышь, это… – Борисенок хлебнул обжигающего чаю. – А ты правда что ли архитектором работаешь?
– Ну, да, – ответил я, тоже прикладываясь к кружке. – А что?
– Ничего, просто интересуюсь… И что ты там проектируешь?
– Разное… В основном – дома для состоятельных людей.
– Хорошо платят?
– По-всякому… Я же не один там.
– И машина есть?
– Есть.
– Какая? – в глазах Борисенка читалось откровенное любопытство.
– Да наша… Девятка.
– Ну-у, – разочарованно протянул Борисенок. – Я думал иномарка… Архитектор, все-таки…
– Архитекторы разные бывают, – улыбнулся я его наивности. – Не все же лауреаты госпремий…Конечно, мне хотелось бы сделать что-нибудь более серьезное, значимое. Как Росси, Клодт или Монферран… Иногда я чувствую, что готов к этому. Но… Деньги нужны. Чтобы серьезные инвесторы к тебе интерес проявили. А наша фирма маленькая, некому не известная. Так, делаем что-то, на жизнь хватает – и ладно.
– Но есть же конкурсы разные, тендеры или как там их… Послал бы проект, глядишь и заметили.
– Это уже пройденный этап, – я вздохнул. – Все не так просто, дружище… Их там, наверное, никто толком и не читает…
– Значит, бесполезно?
– Не знаю… Хотя… Отправил тут один проект на рассмотрение. Глупо, конечно… Мне уже сорок лет. А я все еще на что-то надеюсь.
Я налил себе еще чаю. Пламя свечи вздрогнуло – и кривые тени запрыгали по стене.
– А чего тебя на архитектуру потянуло? – спросил Борисенок, пустив к потолку колечко дыма. – Ведь ты, вроде, говорил, что после армии в железнодорожном депо работал?
– Долго объяснять… – я отпил из кружки. – Так жизнь складывается… Архитектура и живопись – это все, чем мне хотелось бы заниматься. И, пожалуй, все, что я по-настоящему умею…
– Живопись? – удивился Борисенок. – Так ты еще и художник?
– Да…Художник и архитектор – родственные профессии. Я ведь и на архитектурный поступил, чтобы научиться, как следует рисовать. В художественную академию не решился. Побоялся, что не примут. А в архитектурный… Там ведь тоже живопись преподают.
– Почему говорят – «писать картины» – подал голос Тимка. – Рассказы пишут…
– Потому, видимо, что в этом есть что-то общее. Ведь и про фильм могут сказать – «снял картину»… Вообще, все это так близко. Искусство, одним словом…
– И что ты со своими картинами делаешь? – осведомился Борисенок. – Продаешь? Или как?..
– Продаю.
– И что, покупают?
– Сам удивляюсь… Берут… В городе есть несколько магазинчиков. Ну, таких, которые картинами торгуют. Художники сдают туда свои картины, а когда что-нибудь продают, им, соответственно, платят какие-то деньги… Но на этом не разбогатеешь.
– Ну-у-у… – разочарованно протянул Борисенок, хитро сверкнув черными глазами. – Только собрался тебе позавидовать… И тут ничего? А как же вон, по телевизору показывают – художники по заграницам разъезжают… Дома у них, яхты…
– Где это ты видел?
– Где надо…
– Это, наверное, какие-нибудь «модные» художники, которых хозяева галерей раскручивают, чтобы потом с них деньги стричь.
– А ты не «модный»?
– Я обычный.
– И что, – спросил Борисенок, – у тебя своя мастерская есть?
– Нет…Мастерская только членам Союза художников полагается. Да и то не всем.
– А ты не член союза?
– Нет. Но надеюсь…
– Понятно.
Борисенок разочарованно вздохнул, бросил окурок в печку и пошевелил закопченной кочергой багровые, пышущие жаром угли.
