Еще не стемнело, а мы уже были на месте. Первым делом затопили печь, повесили сушиться влажную от снега одежду. Произвели ревизию съестных припасов и обнаружили, что продуктов у нас осталось не так много… Мы еще не обсуждали, но у всех уже было такое настроение – завтра домой. Очень уж устали и измотались мы за эти дни. Особенно сказалась на самочувствии вчерашняя ночевка. Я до сих пор ходил как чумной. На морозе толком не выспишься, даже у костра… А тут еще эта зверюга – не знаешь чего ждать… В общем, избушке мы обрадовались, как дому родному. Наконец-то обсушимся, отоспимся в тепле…
Одно обстоятельство только не давало мне покоя. То, что я пообещал перед охотой хозяйке… Этот невзрачный, потемневший от времени костяной амулет, до сих пор так и валялся у меня в рюкзаке… Но как-то так получалось, что в эти дни мы ни разу не приближались к этому месту. А идти туда специально не было ни сил, ни возможности. И вот теперь, когда пришло время завершить нашу не слишком удачную охоту, это обещание, данное мимоходом старой женщине, не выходило у меня из головы.
Я достал карту, развернул на столе. Нашел озеро Черное, на берегу которого, рукой деда Захара было отмечено место захоронения шамана. Нашел нашу избушку… Вернее, место, где она стояла. Здесь тоже стояла жирная точка, поставленная стариком. Прикинул расстояние – не так уж и далеко.
– Изучаешь? – Борисенок склонился над плечом.
– Да вот смотрю… Куда нам выходить.
Борисенок присел рядом, чуть развернул карту к себе.
– Есть три пути… Смотря куда надо… Если обратно в поселок – можно вдоль реки, вверх по течению. Мимо не пройдешь. Но это долго… Можно по той дороге, по которой ты пришел к избушке. Но это тоже не близко. За день не справишься… А если так, – Борисенок прочертил пальцем линию рядом с Черным озером. – то быстрее всего. Здесь сначала выходишь на лесовозную дорогу, а потом на попутке – в райцентр.
– Вот это лучше всего, – оживился я. – Мне как раз в райцентр надо. Там на поезд – и домой…
– Мне в принципе, тоже так удобней. Я ведь там живу… А Тимку потом на автобусе в поселок отправим.
Все складывалось как нельзя лучше. Даже озеро было почти по пути.
– А если к Черному озеру выйти? Это большой крюк? – спросил я.
– Не очень, – сказал Борисенок. – Вот здесь вышка стоит старая, пожарная… Я не нее еще пару лет назад залезал. На самый верх… Под ветром как живая, ходуном ходила. Не знаю, стоит сейчас еще или нет… Короче, от вышки визира идет прямиком к озеру. Вот сюда, как раз, где метка у тебя стоит. Не больше трех километров по прямой… А зачем тебе озеро-то понадобилось?
– Да так… – я ушел от ответа.
А сам в это время уже соображал, как поступить.
«Дойдем до места, пока они возле вышки чай кипятят, я быстренько до озера смотаюсь, выполню, что обещал – и все дела!»
День угасал. Последние лучи солнца скользнули по верхушкам деревьев и сразу все вокруг поблекло. Серый предвечерний свет забрезжил в окне.
Мы собрали на стол, затеплили свечу… Раскаленная докрасна печь, наполняла жилище уютным теплом. После недавней ночевки на морозе, под открытым небом, избушка казалась нам райским уголком. Сонная благостная дремота витала в нагретом воздухе. Мы мечтали только об одном – поскорее улечься на нары и как следует отдохнуть. Оставалось перед сном только слегка перекусить и выпить по кружке горячего чаю.
– Тимка, ставь чайник! – распорядился Борисенок, нарезая хлеб на расстеленной газете.
– Воды нет…
– Снегу набери, – посоветовал я.
– Нет, – помотал головой Тимка. – Я лучше с родника принесу.
Он взял ведро и распахнул дверь.
– Куда ты в одном свитере? – сказал я. – Куртку хоть накинь.
– Да чего тут… Два шага.
Тимка хлопнул дверью и исчез.
Я подбросил в печь колотых дров, притворил кочергой железную дверцу. Потрогал полы своей куртки, проверяя, подсохла ли развешанная над печкой одежда… Тонкая камуфляжная куртка, и брюки были уже почти сухими, а верхняя одежда – еще нет.
Осторожно ступая босыми ногами по полу, я подошел к столу. На газете лежал нарезанный крупными ломтями хлеб, чуть в стороне – открытая банка тушенки, рядом белели крупно нарезанные ломтики репчатого лука. Посредине стола горкой возвышалась накромсанная как попало копченая колбаса – последняя из наших запасов.
– Садись, ешь, – сказал Борисенок, выкладывая ложкой тушенку на хлеб.
– Сейчас… Тимка придет… – я присел на лавку. – Чего он так долго?
– По нужде прижало, видать… – усмехнулся Борисенок.
Я повертел в руках нож, рассматривая зазубринки на лезвии. Потом пододвинул поближе свечу и начал читать статью в расстеленной на столе газете. Дочитав до половины, остановился…
– Слушай, что-то не то… Иди, посмотри.
Борисенок, недовольно ругнувшись, накинул на плечи войлочную лесную куртку и вышел на улицу. Пламя свечи тревожно забилось, отражаясь в синеватом проеме окна.
На душе стало как-то нехорошо, неспокойно… Я не мог найти объяснения тому, что Тимка так долго не шел. Решил поребячиться, нас разыграть? Но в одном свитере на морозе не очень-то весело.
Вся моя одежда была развешана для просушки. Босиком, в тельняшке и трусах я сидел на деревянной скамье возле стола и ждал.
– А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а!
Дикий надрывный крик раздался на улице. Как будто кричало смертельно раненное большое животное. Никогда не слышал, чтобы так кричал человек.
Я как был, в трусах и тельняшке, так и выскочил из избы. Прихватил с собой только заряженное ружье… Не чувствуя мороза, в сапогах на босу ногу, бросился к роднику.
Борисенок все еще отчаянно кричал, закрыв руками лицо. Хриплые истошные звуки вселяли ужас… Увидев меня, он замолк.
– Что?! Что?! – на бегу выкрикнул я, и осекся, увидев на окровавленном снегу неподвижное тело.
На изорванный в клочья труп было страшно смотреть. В нем с трудом можно было опознать нашего паренька. Я едва удержал подступившую дурноту.
– Давай… В избу его…
– Не-не-не!.. Не могу-у-у! – взревел Борисенок и попятился. Взлохмаченный, жалкий, с широко раскрытыми, остановившимися глазами…
Меня трясло от холода и от увиденного. Я сам готов был заорать.
– Идем, – сказал я Борисенку, выбивая зубами дробь. – Надо одеться…
В избушке Борисенок первым делом схватил в охапку свой карабин и забрался на нары.
Я надел на себя не просохшую до конца одежду, обул влажные еще сапоги. Натянул на руки Тимкины перчатки… Я понимал, что если сейчас надену свои, то потом вряд ли буду их носить.
– Пойдем… – сказал я. – Надо его принести.
Борисенок сидел, привалившись спиной к стене, и никак не реагировал на мои слова.
– Пойдем, – повторил я. – Одному мне не справиться.
Он даже не пошевелился.
Я взял ружье, повесил его за спину, чтобы руки были свободны. Подумав, прихватил с собой кусок брезента, валявшийся в холодном коридоре… Меня пугало то, что произошло, и особенно то, чем мне предстояло сейчас заниматься. Не хотелось никуда выходить из избушки. Она казалась единственным спасительным островком… Но я преодолел себя и шагнул за порог.
Непонятное состояние овладело мной. Чувства притупились, все эмоции куда-то ушли. Я действовал, как робот… Еще раньше я заметил за собой странное свойство. В нормальных человеческих условиях я очень чувствительный человек. Могу впадать в меланхолию из-за какой-нибудь ерунды, могу паниковать без причины… Но когда происходит что-то серьезное – словно щелкает невидимый переключатель. И тогда я действую жестко, расчетливо и бесстрастно. Впрочем, так, наверное, у всех людей…
Расстелив на снегу брезент, я перевалил на него бездыханное окровавленное тело. Затем крест накрест крепко завязал концы… Тащить предстояло в гору, поэтому я боялся, чтобы погибший не вывалился.
Вечерние сумерки скрадывали очертания предметов. Наползающая темнота делала окружающий лес угрюмым и опасным. Мысль о том, что, возможно, сейчас за тобой пристально наблюдают безжалостные звериные глаза, постоянно сидела в подсознании. Ружье не в руках, а за спиной было слабым утешением… В случае внезапного нападения я был беззащитен. Но выбора не оставалось. Пока еще совсем не стемнело, надо было действовать…
Я ухватился за брезент и поволок тяжелую ношу по пологому склону. Деревьев здесь было не так много, и это облегчало задачу… Завернутое в брезент тело, оставляло на снегу пропитанный кровью след.
Остановившись, я перевел дух… Тащить приходилось внаклонку, согнувшись, поэтому дело двигалось медленно. Вдвоем было бы полегче… Но, Борисенок, похоже, все еще не вышел из ступора. Поэтому на его помощь я не рассчитывал.
Метр за метром я продвигался к избушке. Рывок!.. Еще рывок!.. Еще!.. Любая кочка или ямка на пути становились серьезным препятствием. Руки сводило от напряжения, пальцы не слушались… Еще!.. Еще!.. В ушах звон, перед глазами огненные круги… Торчащие из брезента ступни ног в резиновых сапогах, мерно покачивались в такт рывкам.
Вот и избушка… Я сел на порог, отдышался. Теперь оставалось только затащить тело в холодный коридор. И накрепко закрыть на притвор входную дверь.
