Наступила суббота. Мы съездили в баню, помылись. Вернувшись, целый день бесцельно шатались по лагерю. Время тянулось мучительно.
Наконец начальство разъехалось. Остался один дежурный офицер. Он лежал в своей палатке и читал книгу. Нам помешать ничем не мог.
Был тихий и теплый летний вечер. Багровое солнце, отражаясь в зеркале озера, медленно опускалось за лес. Все вокруг замерло, словно перед бурей.
В столовую на ужин мы не пошли. Попросили во втором взводе раздвижной столик, установили его в палатке и выложили все, что имели… Дымилась в ведре свежая уха, шкварчала на противне жареная рыба, аппетитно пахли тушеные с картошкой грибы. Канистра со спиртом стояла под нарами.
Мы уселись за стол. Рудин разлил спирт по кружкам.
– За нее… За удачу!
Звякнуло железо о железо… Проглотив отвратительно пахнущую жидкость, принялись за еду.
На минуту за столом воцарилась тишина. Потом все разом заговорили.
Выпили еще и еще… Рудин бросил на стол пачку дорогих американских сигарет.
– Угощайтесь.
Закурили. Табачный дым сизым облаком собирался под сводом и медленно выходил через небольшое отверстие. Для лучшей вентиляции откинули полог.
Мауров взял гитару, тронул пальцами струны и запел незнакомую грустную песню. Высокий и чистый голос, сливаясь с печальной музыкой, рождал в душе непонятное чувство тоски. Хотелось плакать, и было чего-то жаль…
Прикрыв глаза и выставив вперед острый подбородок, Мауров пел о несбывшейся любви. Рядом, подперев голову рукой сидел Беляев. Положив руку ему на плечо, о чем-то задумался Мохов. Дымил сигаретой Рудин. Чертил вилкой по столу Миша-хохол. Сложив на коленях пудовые кулаки, отрешенно смотрел перед собой Балашов.
Услышав песню, со всех взводов и отделений к нашей палатке потянулся народ. Мы радушно принимали гостей. Рудин разошелся не на шутку, и щедрость его не знала границ. Он одаривал каждого входящего чаркой спирта. Кому было мало – наливал еще.
Уходили одни – приходили другие. Круговорот совершался непрерывно… Вскоре в соседних палатках тоже запели.
Наконец на огонек заглянул самый главный гость – дежурный офицер, лейтенант Капустин.
– В чем дело? – строго спросил он.
Рудин и ему налил…
Мауров играл на гитаре до тех пор, пока не заболели пальцы. Потом взмолился:
– Все, больше не могу… Ищите замену.
Вспомнив, что в третьем взводе есть неплохой гитарист, я отправился за ним.
На обратном пути встретили знакомого парня по имени Толик. Фамилии его я не знал. Известно было только, что он служил тоже в спецчастях внутренних войск. Коллега, одним словом… Взяли и его с собой.
Мауров с радостью передал инструмент новому гитаристу, а мы с Толиком сели рядышком и, пропустив по одной, стали вспоминать службу. После третьей Толик неожиданно сказал:
– Извини, но ты не в тех спецчастях служил.
– А в каких? – растерянно спросил я.
– В других…
– Нет, это ты в других!
Короче, кончилось тем, что мы, в сопровождении толпы любопытных, пошли на улицу разбираться. Сняли ремни, сапоги и принялись демонстрировать приемы рукопашного боя.
Отражая одно из нападений, я ударил его в челюсть так, что на руке остановились часы…
10
Незаметно пожелтели листья на деревьях. Ночи стали темными и холодными. Зачастили дожди.
Подошел к концу срок нашей службы. Пришла пора расставаться.
Домой отправляли партиями. Нам с Мауровым повезло – попали в первую… Я представил себе, каково будет последним. Ведь им придется убирать и вывозить отсюда все подчистую.
Перед нашим отъездам рота собралась на поляне. Ждали машину.
Было грустно сознавать, что со многими из этих ребят, может, никогда больше не встретимся… Напоследок обменялись адресами, телефонами. Капитан Соловьев построил отъезжающих и произнес напутственную речь.
Пришла машина. Мы влезли в открытый кузов и, прощаясь, взмахнули руками. Те, кто оставался, тоже замахали в ответ.
Водитель нажал на газ, автомобиль тронулся. Расстояние между нами и провожающими становилось все больше и больше. Уже плохо было слышно, что кричали нам вслед.
В последний раз блеснуло в прогалине озеро – и лагерь скрылся за поворотом.
