А рыбалка!.. Много зорь встретили мы на озере под названием Лещево, где сроду не водилось лещей, зато шуки было достаточно.
Без труда наловив живцов в ближайшей заводи, отправлялись на лодке к заветным местам. Я сидел на веслах, а друг мой, вооруженный предлинным удилищем, с миллиметровой леской и крючком, которого, казалось, должна была испугаться даже акула, стоял в носу нашего утлого суденышка и без устали хлестал своей снастью направо и налево.
Поклевка всегда следовала неожиданно. Я узнавал о ней по напрягшейся спине моего приятеля и сдавленному горячему шепоту: «Взяла-а…» Дав хищнице как следует заглотить живца, он делал подсечку – и начиналась борьба. Согнутое в дугу удилище билось в руках, леска резала воду; бульканье, плеск… Наконец толстобокая, в золотистых звездочках щука переваливалась через борт и, крепко прижатая к днищу лодки, шумно шлепала мокрым хвостом по облупившимся доскам, как бы признавая свое поражение.
…Приходила осень и приносила с собой новые радости и забавы. В то время мы просто бредили охотой. Бывало даже – да простят нас строгие учителя! – сбегали с уроков, не в силах устоять пред зовом благородной страсти.
Закинув за плечи одноствольные ружья, прихватив с собой пару бутербродов и пяток патронов на двоих, отправлялись в расцвеченный яркими красками лес. Охваченные желтым пламенем, словно гигантские свечи, сгорали березы; оранжевыми факелами полыхали осины; краснели рябины, увешанные багровыми гроздьями спелых ягод; изумрудной зеленью светились сосны и ели; и над всей этим многоцветьем разливалась васильковая синь холодного чистого неба.
Брели потихоньку старым лесным волоком. Гончая собака по кличке Муха прилежно обнюхивала землю, ворошила мокрым черным носом опавшую листву. Наткнувшись на свежий заячий след, она протяжно и тонко заливалась флейтой, потом голос ее грубел, но оставался по-прежнему звонким: казалось, кто-то невидимый бьет в серебряный колокол: «Бам-бам! Бам-бам!»
Далеко разносилась эта музыка в прозрачном и неподвижном осеннем воздухе. Горели глаза, подрагавали руки, сжимающие ружье, и хотя в школе проходили совсем не это, вспоминались пушкинские строки: «И страждут озими от бешеной забавы, и будит лай собак уснувшие дубравы».
Гон приближался и уходил вдаль, кружил на месте и петлял в буреломе. С непривычки трудно было найти верный лаз и перехватить зайца. Случалось, мы возвращались из лесу, так ни разу и не пальнув. Но нас это особо не огорчало. Зато когда улыбалась удача, мой друг доставал охотничий нож и острым лезвием делал на прикладе глубокий надрез-отметину, как Дерсу Узала, добывший сохатого или медведя. То-то потом было разговоров в школе!..
Зимой здесь становилось тоскливо. Жизнь на полустанке, и без того не отличавшаяся особым разнообразием, казалось, замирала совсем. С тех далеких дней остались в памяти, разрисованные морозными узорами окна; снег, отражающий мерцание далеких холодных звезд; потрескивание дров в круглой железной печи и тишина, прерываемая лишь грохотом вечно спешащих куда-то поездов.
О наступлении весны местные жители догадывались не только по календарю. Выйдя рано утром на крыльцо и вдохнув полной грудью свежий морозный воздух, можно было услышать, как на болоте с чудным названием Ледянка бормочут и чуфышкают косачи.
Повзрослев, мы все реже появлялись здесь. Последний раз собрались, чтобы отметить чей-то день рождения. Горел костер на берегу, эхом разносился над озером звонкий девичий смех. Мы катались на лодке, пили красное вино, пели песни и были, как мне кажется, счастливы…
Ничего этого уже нет… Не токуют косачи на Ледянке, заметно поубавилось рыбы в озере; на месте станционных построек и двухэтажного жилого дома – поросший травой пустырь. Нет и друга моего – пал от ножа в пьяной драке.
Есть только этот промозглый вечер, кромешная тьма, да стон ветра в провисших проводах. И пахнет дымом, как на пепелище…
Праздник весны
Снег уже давно сошел, а весна как будто и не торопилась доводить свое дело до конца. Словно сказочной «мертвой водой» окропила она заснеженную землю, и снег умер; и чтобы пробудить ото сна оцепеневшую природу, отправилась весна за «живой водой», да, видно, заплутала где-то.
И стоят молчаливо леса, содрогаясь под порывами холодного северного ветра, сиротливо чернеют поля, наводя уныние и тоску, и сыпет, сыпет белой колючей крупой хмурое низкое небо.
Но однажды, проснувшись, вдруг замечаешь, что все вокруг наполнено каким-то особенным, радостным светом. В распахнутую форточку вместе с теплым весенним ветром врываются звонкие голоса играющей во дворе ребятни, оглушительный гам ошалевших от тепла воробьев, звуки далекой ритмичной музыки. И на полу, стенах, потолке – всюду веселые солнечные блики.
День-два – и не узнать преобразившуюся природу. Как вода, прорвавшая плотину, стремительно и неудержимо кипит, бурлит и торжествует таившаяся до времени сила.
В такие дни нельзя усидеть дома, и я, собрав нехитрые рыбацкие пожитки, подхваченный этим бурным потоком, оказываюсь в тихом глухом уголке, на берегу лесной реки.
