– С первого, парень, с самого, что ни на есть первого. Как только война началась, в тот же день в нашу деревню человек из района приехал. Собрали всех возле сельсовета, объявили о мобилизации. Мне тогда девятнадцать лет исполнилось. Должен был еще весной призываться, но до особого распоряжения оставили… Сборы недолгими были. Приехали в райцентр, а на станции уже теплушки готовые стоят. Погрузились – и вперед, на Архангельск. Там кого куда определили. Я в отдельный лыжный батальон попал. Занятия, наряды, все как положено. Мне это быстро надоело. Скорей бы на фронт, думаю. О войне тогда никакого понятия еще не имел, все больше по книжкам представлял. Пацан еще, что тут говорить… Бывало, на политзанятиях сидим, а я мечтаю: вот попаду на фронт, проявлю там геройство, наградят меня медалью, а еще баще – орденом; а то ранят легко, да и в отпуск отпустят, и заявлюсь я в деревню этаким лихим парнем. Отбою тогда от девок не будет… Очень уж хотелось мне этого. Девки-то всегда меня любили меньше, чем я их. Ростом не вышел, наверное, поэтому… Ну и вот, глубокой осенью перебросили нас на передовую. Сгрузили с эшелона – дальше топайте пешком. Пешком так пешком, нам не привыкать. А фронт уже рядом, слышно как гремит в той стороне. Идем по дороге, а снег валит, валит – густо так. Все белым-бело вокруг. И, что удивительно, какое-то праздничное настроение появилось. Будто не на войну идем, а на парад, или учения там какие. Понятно дело: в теплушках отлежались, отдохнули, худо-бедно накормлены, одеты во все сухое – где там о плохом думать. Конечно, под ложечкой посасывало, но не от страха, а от неизвестности скорее. Страху-то еще неоткуда взяться было. Вот когда пришли на место да траншеи уже отрытые заняли, тогда немного запотряхивало. Но кому охота трусом казаться? Виду никто не подает. Ночь кое-как переночевали, а утром крещение получили. Откуда они взялись, я так и не понял: то ли в атаку с ходу пошли, то ли случайно напоролись? Никто ничего не командовал, вдруг справа и слева наши стрелять начали. Я еще подумал: как они знают, что это немцы? Может, это свои… Далеко, ни хрена не видно, все серое – снег-то за ночь почти весь растаял. По кому стрелять? Но тоже передернул затвор, долбанул пару раз за компанию. Потом только разглядел: как мыши – нет-нет, да и перебегут… Но бой длился недолго, ушли они. С собой унесли сколько-то, но те, что поближе, остались лежать. А у нас только двоих ранило. Ну, можно так воевать! Зря, однако, радовались. В скором времени такое началось, что словами не опишешь. Ты в землю жмешься, а она дрожит, как живая, вокруг все ходуном ходит, гул сплошной от разрывов. Вот где страху-то!.. Тут и маму родную, и Господа Бога, и кого только не вспомнишь. За пару дней наша рота наполовину уменьшилась. Вот тогда смертей навидался. Видел, что от людей после прямого попадания остается… А то ойкнет который-нибудь – и рана маленькая, словно гвоздем ткнули – а он гаснет, гаснет потихоньку. Глядь – и нет человека… Трепали нас сильно. Хотя главный удар был все же нанесен где-то южнее. Там они и прорвались. Пришлось нам с боями отходить. Потом меня ранило в руку. Отлежался в санбате и поехал учиться в сержантскую школу. К осени опять попал на передовую.
…Дрова в маленькой железной печурке прогорели, и сразу стало прохладно. Я встал, подбросил в топку сухих коротеньких поленьев и, присев на корточки возле «буржуйки», закурил.
– В атаку приходилось ходить?
– Приходилось.
– Страшно было?
– А ты как думаешь?! Бежишь так, что дыхание заходится, орешь во всю глотку невесть что, а внутри все напряглось, в мозгу одна мысль сидит: вот сейчас, вот сейчас… Как во время драки. Машешь, бывало, кулаками, а сам ждешь – вот-вот по физиономии прилетит. Только в бою пострашнее.
– Были еще ранения?
– Нет. Бог миловал, Больше ни разу за всю войну не задело. Я ведь не все на передовой был, случалось и в тылу сиживать.
– А ногу разве не на войне потеряли?
– Ногу-то?.. – Он замолчал. Мне показалось, что ему тяжело вспоминать об этом. – Ноги я уже после войны лишился… Наказание мне это – так я понимаю. Грех большой совершил – друга в беде бросил.
Он опять замолк. Мы лежали во тьме, слушали, как гудит в печи пламя, и скребутся мыши под полом. Я не спрашивал его ни о чем, ждал, когда он сам заговорит.
