– А потому, что кроме него никто до июня месяца не додержит прошлогодний лук. Он его впятеро дороже продает – полтинник за головку. Человек такой: в колхозе – легкую работу, а дома – до поту.
– А если в корзине лук?
– Тогда – он.
Петр Кузьмич поманил к себе Терентия Петровича и отодвинул ящик письменного стола. Терентий Петрович как глянул, так и воскликнул:
– Он! Точно говорю, он. «Тугодум» – по прозвищу.
– Так, так. Теперь надо выяснить обстоятельства, при которых все это оставлено в траве. Придется послать за ребятишками.
Через некоторое время у двери кабинета председателя стояли двое ребят – Миша Сучков и Валька Силкин.
– Ну, иди! – подталкивал Валька товарища.
– Нет, ты иди первым! – пятился от двери Миша. Мальчик он был смирный и способный, не озорник. – Ты, натворил, ты и входи сначала.
Дверь открылась. На пороге стоял Петр Кузьмич.
– Давайте, давайте, ребята. Вы мне очень, очень нужны. Без вас тут вопроса решить нельзя.
Валька вошел и снял фуражку, попробовал пригладить вихорок на голове над виском, но вихорок не подчинился. Курносенькое озорное лицо с острыми глазками обратилось к окну так, будто пришел Валька по особо важному делу и ждет начала разговора.
Миша хотел сначала спросить, как взрослый: по какому, дескать, случаю вызвали, но шмыгнул тонким носиком, помялся на месте, держа перед собою в опущенных руках фуражку, и сказал:
– Пришли.
Петр Кузьмич улыбался одними глазами и смотрел на ребят.
Было им лет по двенадцати, не больше.
– Вот что, ребятки, – начал он. – Все, что мы будем здесь говорить, должно остаться тайной. Ни один человек не должен знать о нашем разговоре. – Ребятишки навострились и смотрели уже прямо на Петра Кузьмича. – Первое дело: в каком классе учитесь?
– В четвертом, – вполголоса, будто по секрету, ответили оба сразу.
– Хорошо – уже большие, можно доверить. А отметки как?
– Пятерки, – с достоинством ответил Миша. А Валька молчал.
– А у тебя?
– По арифметике… тройка.
– Э-э! Как же это так?
Валька посмотрел на пол, увидел там сучок, потрогал его носком чувяка и не ответил. Миша счел бестактным молчание товарища и сказал:
– Он арифметику знает. Только на контрольной записал неправильно условие. Надо было: «Один паровоз вышел со станции А, а другой со станции Б», а он записал: «Паровоз вышел со станции А, а
– А тебя спрашивают? Лезет тоже, – недовольно проговорил тот. – А может, железная дорога была вдоль канала Волга – Дон? Ты почем знаешь?
– Так то ж задача, – возразил Миша.
– А канал – это тебе не задача?
– Ну не арифметика же?
– Ну и не лезь!
Спор заходил уже всерьез. Петр Кузьмич счел нужным прервать их.
– А теперь давайте о деле поговорим. Спорить нам нечего: и задачу надо записывать правильно, и на канале все может быть. Оба вы правы. – Ребятишки посмотрели друг на друга уже примирительно, а он вдруг спросил: – Как же вы нашли корзинки?
– В траве, – ответил Миша.
– Это ни о чем не говорит. Расскажите подробно: как шли, куда шли, за чем шли, кто встречался на пути. Все расскажите. Но чтобы после – молчок. Поняли?
– Рассказывай ты, Миша.
– Ишь какой! Ты же сказал: Сид… Ох! – встрепенулся Миша и испуганно посмотрел на товарища. – Ты и рассказывай.
– А кто сказал: давай отнесем корзинки в правление? Ты? Или кто?
– Ладно. Рассказывай ты, Миша, – обратился Петр Кузьмич.
– Ну… пошли мы с Валькой утром рано на подсолнух – дополоть свои паюшки.
– До солнышка, – добавил Валька.
– Идем себе и идем. Тут Валька и говорит: «Давай, говорит, сходим на речку, посмотрим наши верши, – может, рыба попалась».
– Нет, ты первый сказал: «Рыбки бы теперь поймать», а про верши это я уже потом, после. Ты сказал: «Рыбки бы», а я сказал: «Днем опрыскиватель пойдет по подсолнухам, а дополоть надо раньше».
– А я-то тебе не говорил, что раз на работу идем, то не до рыбы? – спрашивал Миша. – Что я – лодырь, что ли?
– Ну и я не лодырь. Двадцать трудодней имею.
– Похвалился! У меня двадцать три, а молчу.
– Ну, рассказывай ты, Валя, – сказал Петр Кузьмич, всеми силами стараясь сохранить серьезный вид, хотя это было очень трудно.
– Пришли мы к месту, – начал теперь Валька. – Видим: бежит с коромыслом Сидор Фомич. Бежи-ит, труси-ит! Трух-трух-трух-трух… – Он немного помолчал. – Вчера же на наряде все ломали голову, как бы управиться с сеном и подсолнух дополоть – барометр на дождь пошел, – а он бежит на базар. Бежит себе, и ему не совестно.
– Это я сказал так: «Бежит себе, и ему не совестно», – перебил Миша.
– Да ладно! – отмахнулся Валька. – Ну, шел он и все оглядывался. Мы и думаем: «Бессовестный! Люди – на работу, а он – на базар». Так ведь, Мишка?
– Так.
– Тут я и говорю… – Валька замялся, пристально посмотрел на Мишу, потом на Петра Кузьмича, и лицо его почему-то стало виноватым. Он понизил голос и совсем уже тихо сказал: – Говорю: «Давай корзинки отнесем в правление…» И…
– Стой, стой, Валя! Что-то тут немножко не так. Значит, отняли корзины? – будто ужаснулся Петр Кузьмич.
