Представьте себе этого витающего в облаках священника, стоящего на гон-деке за орудийным станком и говорящего пяти сотням просоленных грешников о психологическом явлении души и об онтологической необходимости [188] для каждого матроса спасать ее во что бы то ни стало. Он распространялся о заблуждениях древних философов, делал ученые намеки на Платонова «Федона» [189], изобличал безрассудства, содержащиеся в комментарии Симплициуса [190] на сочинение Аристотеля «De Caelo»[191] [192], противопоставив этому даровитому древнему язычнику вызывающий всеобщее восхищение трактат Тертуллиана «De Praescriptionibus Haereticorum»[193] [194], и закончил призывом на санскрите. С особой силой он обрушивался на гностиков [195] и марционитов [196] второго века нашей эры, но никогда даже самым отдаленным образом не касался типичных пороков девятнадцатого столетия, разительные примеры которых можно было обнаружить на нашем корабле. О пьянстве, драках, порке и притеснениях — всем том, что прямо или косвенно запрещается христианской догмой, — он никогда не обмолвился и словом. Дело в том, что перед ним сидели всемогущие коммодор и командир корабля; и вообще, если в монархии слушателем церкви является государство, не ожидайте в проповедях особенного евангельского благочестия. Этим и объясняется, что все речения нашего капеллана носили самый невинный характер и ни к чему не обязывали. Он не обладал мужеством Массильона [197], чтобы низвергать на слушающих его громы своей риторики, не считаясь с тем, что в храме присутствует сам Людовик Великий [198]. Не приходилось и капелланам, проповедовавшим на шканцах кораблей лорда Нельсона, когда-либо заикнуться о грешном Феликсе [199], о Далиле [200] и вообще говорить о справедливости, воздержании и грядущем возмездии, когда знаменитый адмирал со шпагой на поясе присутствовал на проповеди.
Во время этих воскресных словоизлияний офицеры обычно сидели кружком вокруг капеллана и деловито сохраняли подобающую серьезность. В частности, наш коммодор особенно старался всем своим видом выразить, как много поучительного он черпает из проповеди; и не было на корабле матроса, который бы не считал, что коммодор, как самое значительное лицо из присутствующих, один только понимает мистические фразы, исходящие из уст капеллана.
Из всех благородных лордов кают-компании этот духовный лорд вместе с казначеем находились в наибольшем фаворе у коммодора, и последний часто беседовал самым дружеским и доверительным образом с капелланом. И, если подумать немного, в этом нет ничего удивительного, когда мы видим, какую силу представляет союз трона и алтаря во всех деспотических правительствах.
Обставлена наша судовая часовня была очень скудно. Сидеть нам было не на чем, кроме как на прибойниках и вымбовках, уложенных горизонтально на снарядных ящиках. Сидения эти были в высшей степени неудобны, столь же губительно действуя на наши брюки, как и на наше терпение, и послужили, без сомнения, немалым препятствием к обращению многих ценных душ.
Сказать по правде, матросы в этих случаях оказываются не слишком благодарными слушателями и прибегают ко всем мыслимым мерам, чтобы уклониться от посещения часовни. Часто боцманматам приходилось гнать матросов слушать службу, прибегая к самым энергичным выражениям, как они это делали и по всякому другому поводу.
— На молитву, чтоб вас..! На молитву, сукины дети, на молитву!
К этому приглашению спасать свои души часто присоединял свой голос и капитан Кларет.
А Джек Чейс по этому поводу, случалось, отпускал шутливое: «Ну, ну, ребята, поживей, пошли послушать, как наш капеллан станет толковать о его высокопревосходительстве адмирале Платоне и о коммодоре Сократе».
Только однажды приглашение это встретило решительный отпор. Весьма серьезный, но до фанатизма набожный матрос, приписанный к запасному становому якорю, — о том, как он уединялся, чтобы помолиться, мы еще расскажем, — должным образом отдав честь, однажды почтительно обратился к командиру:
— Сэр, я баптист [201], а капеллан принадлежит к епископальной церкви; он служит богу не так, как принято у нас; вера у нас разная, и совесть моя не позволяет мне считать его своим духовным отцом. Разрешите мне, сэр,
— Так вам и разрешат, сэр, не подчиняться корабельным законам! — надменно взглянул на него капитан. — Если вы будете уклоняться от воскресной утренней молитвы, пеняйте на себя — наказание вам известно.
Согласно Своду законов военного времени, командир корабля был совершенно прав. Но если закон, требующий от американца присутствия на богослужении против его воли, есть закон, относящийся к утверждению церкви, тогда Свод законов в этом пункте противоречит американской конституции, гласящей: «Конгресс не должен издавать каких-либо законов, относящихся к утверждению религии или к свободе отправления культа». Но это лишь один из пунктов, в котором Свод законов противоречит основному закону нашей республики. Остальных мы коснемся позже.
