Белый бушлат полностью

К счастью для матросов, практиковавшееся еще немного лет назад возмутительное обжуливание их со стороны этой службы корабля и бессовестное стяжательство многих ревизоров теперь уже в значительной мере отошло в область преданий. Ревизоры, которым раньше предоставлялась свобода как угодно наживаться на продаже своих товаров, в настоящее время получают установленный законом оклад.

Доходы иных из этих офицеров при упраздненной системе были просто невероятны. За время плавания в Средиземное море ревизор одного из американских линейных кораблей, по вполне достоверным сведениям, положил себе в карман ни много ни мало 50.000 долларов. После этого он вышел в отставку и поселился на лоне природы. Вскоре его три дочери, не слишком прельстительные, заключили весьма выгодные браки.

Представление, которое имеют матросы о ревизорах, выражено в следующей грубоватой, но меткой поговорке: «Ревизор — все равно что заклинатель: он и покойника заставит табак жевать», чем намекают, что текущий счет покойника иной раз подвергается посмертным манипуляциям. У моряков ревизоры ходят под прозвищем сырокрадов.

Неудивительно поэтому, что на старом фрегате «Ява» чистый расчет с восьмьюдесятью человеками команды после четырехлетнего плаванья составил всего тысячу долларов на всех, между тем как общая сумма их окладов должна была составить 60.000 долларов. Даже и при теперешней системе ревизор на линейном корабле, например, оплачивается много лучше, чем любой другой офицер, за исключением командира корабля и коммодора. В то время как лейтенанты обычно получают лишь тысячу восемьсот долларов, флагманский врач тысячу пятьсот, священник тысячу двести, ревизор на линейном корабле огребает три тысячи пятьсот долларов. Правда, говоря о его вознаграждении, не следует забывать и об ответственности, которую он несет, а она не так мала.

Но есть во флоте и ревизоры, про которых матросы ничего дурного не думают, и как особая категория, ревизоры уже не являются по отношению к матросам теми вредными личностями, какими они были раньше. Так, пышущий здоровьем старый ревизор на «Неверсинке», не имевший никакого отношения к судовой дисциплине, к тому же обладавший нравом веселым и, по-видимому, незлобивым, был даже в известной мере любимцем у значительной части команды.

В то время как мы стояли в Кальяо, в Перу, до нас дошли слухи о возможной войне с Англией, вызванной давнишними спорами о северо-восточной границе. В Рио слухи эти стали еще более определенными, так что вероятность военных действий побудила нашего коммодора разрешить некоторые мероприятия, живейшим образом напоминавшие каждому члену экипажа, что он в любое время может быть убит у своей пушки.

Так, часть команды была отряжена вынимать из снарядных ящиков в трюме заржавевшие ядра и передавать их наверх на предмет очистки их от ржавчины. Коммодор, как очень чистоплотный джентльмен, не хотел стрелять в неприятеля ржавыми ядрами.

Для спокойного наблюдателя тут открылось широкое поле деятельности, и возможностью этой не пренебрегали. Не буду повторять весьма определенные высказывания матросов, в то время как они через люк перебрасывали из рук в руки ядра, точно школьники, играющие на берегу в мяч. Достаточно сказать, что по общему тону их речей, как бы шутливы они ни были, было ясно, что почти всем без исключения перспектива участвовать в бою представлялась в высшей степени ненавистной.

А-с чего, спрашивается, им рваться в бой? Стали бы им больше платить? Ни гроша. Правда, некоторый соблазн могли представить призовые деньги. Но из всех наград за добродетель призовые деньги вещь самая неопределенная, и матрос это прекрасно знает. Чего же ему ожидать от войны? Лишь более тяжелой работы и более крутого обращения, чем в мирное время; деревянной руки или ноги; смертельной раны и смерти? Итак, огромное большинство простых матросов на «Неверсинке» были явно удручены возможностью военных действий.

Но с офицерами дело обстояло как раз наоборот. Никто из них, конечно, не выражал открыто своего удовлетворения, во всяком случае в моем присутствии. Но ликование их давало о себе знать в бодром и веселом тоне обращения к товарищам и непривычной живости, с которой они в течение нескольких дней отдавали приказания. Голос Шалого Джека — словно колокол в звоннице — сейчас гудел как знаменитый английский колокол — Большой Том в Оксфорде [262]. Что до Шкимушки, то саблю свою он носил с изысканной небрежностью, а вестовой его ежедневно надраивал клинок ее до блеска.

Но почему такая разница между баком и шканцами, между простым матросом и его начальником? А потому, что, хотя война и ставит под угрозу жизнь как одного, так и другого, для матроса она не обещает продвижения в чинах и того, что называется славой, между тем как эти вещи воспламеняют офицеров.