Вот о нем-то думал в тот день в вертолете начальник экспедиции, вовращаясь с Дёса в Чульман. Выйдя из вертолета, увидел неподалеку на траве свернутую палатку, закопченное ведро, мешки с образцами. Двое заросших молодыми бородами ребят сидели тут же. Вгляделся — нет, не свои.
— Откуда, хлопцы?
— С Олимпийского месторождения, — трогая бородку и словно оправдываясь, сказал тот, что был в очках: — Пять месяцев ходили.
— Пласт?
— Нет, склонное, — отозвался другой и, помолчав, добавил: — Между прочим, девяносто процентов руды.
Сорокин ехал домой и думал о том, что, может, он был не прав утром в разговоре со своим заместителем? Может, и вправду все они заслужили по отдельному кабинету с окнами на солнце — старые бурильщики из Денисовки, прирожденный съемщик Филин, сын профессора Кравченко. И вот эти два незнакомых геолога тоже. Только почему-то они не приходят и не просят.
Люди в санатории знакомятся быстро, и сразу же устанавливаются простые и добрые отношения: никто ничем не связан на отдыхе...
Леонид Иванович стоял первым во главе длинной очереди за билетами на вечерний сеанс. Этим летом в Крыму стояла сильная жара. Солнце палило нещадно, пахло разогретой хвоей и розмарином. Кассир лениво копался в своем окошке-амбразуре. Очередь нервничала, готовая во всем обвинить Леонида Ивановича. От жары и волнения рубаха на спине у него взмокла и пошла темными пятнами. Проклиная все на свете, Леонид Иванович ежился от неуютности. И тогда из очереди вышел темноглазый человек и стал обмахивать Леонида Ивановича сложенной вдвое газетой, сочувственно приговаривая:
— Жарко, браток, жарко...
— Помираю от жары...
Потом, когда билеты были куплены, я спросил Леонида Ивановича:
— Вы знаете этого человека?
— А, того казаха? Знаком с ним сорок лет, а знаю три дня, — засмеялся Леонид Иванович.
— Как это?
Три дня назад они сидели вдвоем на скамейке у входа в санаторий, курили втихаря — в санатории курить категорически воспрещалось — и перемывали косточки медперсоналу, на их взгляд, излишне рьяно оберегавшему их покой. Встречались они в санатории вот уже года четыре подряд: так выходило, что приезжали в одно и то же время. Пару раз вот так же сиживали рядышком, говорили о том, о сем, в том числе и о войне. Но без подробностей, односложно: «Воевал?» — «А как же, десантник». — «А я в артиллерии». — «Да, хлебнул...» Но больше — про сегодняшнее говорили — о работе, о детях, о положении в Польше. Или, как вот сейчас, о слишком «рьяных» сестрах и нянечках.
Подошел автобус с новенькими. Леонид Иванович от природы человек общительный, поздоровавшись, просто так, от нечего делать, поинтересовался у одного:
— Откуда?
— С Севера. Олонец знаете?
— Олонец, — встрепенулся сосед Леонида Ивановича, его звали Амирханом, — это там, где Лодейное поле.
— Надо же, — сказал Леонид Иванович. — Мы там стояли перед форсированием Свири.
— Постойте, — перебил его Амирхан, — так я тоже у Лодейного поля был. И Свирь мы форсировали.
— 21 июня.
— Точно. Утром 21 июня сорок четвертого года.
Каждый из них потом рассказывал об этом бое на Свири свое, как и что кому запомнилось.
Леонид Иванович:
— Я в тридцать девятом, чтоб приняли в комсомол, накинул себе два года и потому на фронт попал в сущности мальчишкой. Воевал в воздушно-десантных войсках, автоматчиком в тяжелосамоходном артиллерийском полку. В июне сорок четвертого после переформировки под Москвой получили мы новую матчасть, нас погрузили на платформы и — на Карельский фронт: Прошел слух, куда-то под Лодейное поле. Интересно, думаю, что это за Лодейное поле. Старики наши ворчат: «Север, гиблое место: камень да болота». Сам город видел я мельком, он сильно был разрушен. Неделю мы стояли в лесу. Я к тому времени дослужился до сержанта, взяли меня в экипаж заряжающим, и я был в то время очень занят новой танкистской формой. Жара стояла, а я шлемофон не снимаю.
В ночь на двадцать первое июня нас подняли по тревоге, и мы скрытно выдвинулись к самому берегу Свири. С той стороны постреливали...
Амирхан:
— Двое суток мы шли лесом. Сказали — под Лодейное поле. Сам я детдомовец, по-русски говорил неплохо, а это название ну никак не запомню. Когда на место пришли, напарник мой, тоже казах, говорит: «Что ты все бормочешь? Не мучайся, прошли мы Лодейное поле. Уже у Свири». Окопались, как положено. Утром глянул я: мать честная, речка быстрая, вода серая, а против наших окопов так самое широкое место. Немцы с того берега стреляют, а командир нашей бригады смелый человек Макаров ходит из окопа в окоп, подбадривает: «Не дрейфь, хлопцы. На тот берег выберемся, мы им дадим дрозда».
Да... Ну день сидим, ночь. Готовим плавсредства: плоты, лодки. Танки подтянулись, артиллерия, стали рядом. А ночь на Севере какая? Во, с ноготь.
