А первого сентября сел с ними за соседнюю парту в одном и том же восьмом классе отец. Сидел весь красный от смущения и волнения. Жене так объяснил это дело:
— Подучиться не мешает малость. Ребята сейчас на участок приходят ведь с образованием, а я старший мастер. Да и за своими догляд будет.
Так они жили. Сидели за одной партой. Отец — рядом. В цехе станки братьев стояли рядом. По соседству — мастерская конторка отца. В один и тот же день их принимали в партию. Я спросил Богомолова:
— Вы им посоветовали в партию вступить?
— Нет, зачем же. Это очень личное дело... Так же, как, скажем, шумят иной раз не в меру: династия, традиции. Не надо шума. От этого хорошие слова стираются. Надо, чтоб дух жил, а вот это уже дело долгое и трудное...
С каким подчас обостренным интересом вглядываемся мы в потомков великого человека. Что они переняли, что передалось им от него — только ли черточки внешнего облика, а дух, а характер, привычки, увлечения сердца? Я не видел деда Богомоловых даже на фотографии — ее не сохранилось — я знал о нем только по рассказам людей. Он живет в памяти, в рассказах, в летописи завода, как знаменитый котельщик. Так что же переняли его потомки, что в них осталось от того далекого девятьсот пятого? А так надо, чтоб осталось.
Опять, как четверть века назад, зазвенела в цехе фамилия Богомоловых. Теперь это тоже были братья. Вот как судьба повернулась. Они соревновались, и за их состязанием следили с вниманием. Было тут и чисто человеческое любопытство: братья-близнецы — как же в них уживается соперничество? Ничего, уживалось. До седьмого пота работали. Плохим вообще нельзя было выглядеть: рядом отец, старший мастер, по соседству мать — одна из лучших работниц на сборке.
Саша вырвался вперед, пошел дальше. Сразу после армии он работал рядом с опытным Владимиром Петровичем Поляковым (кстати, одним из отцовских учеников). Поляков сделает за смену, скажем, сто втулок, а Саша подналяжет и даст все сто десять. И мастерство, и упорство сыновья переняли у отца. Саша в то время был комсомольским активистом, членом горкома комсомола. Уж очень хотелось, откровенно говоря, отличиться, показать себя, оправдать доверие. Он тогда выступил с почином: «Норма передового рабочего — норма каждого комсомольца». И почин этот подхватили на заводе, и много было от него пользы производству.
— Рад был небось за тебя отец? — спрашивал я Сашу.
— Наверное. Но поблажки не давал. Это ж он послал меня на самый горячий участок. Я, можно сказать, и передовиком стал по необходимости.
Это было так. На участке фрезеровки выгнали двух забулдыг, а работать некому. Один Поляков остался. Тогда-то и послал Богомолов на подмогу ему сына Сашку. А работа черная, невыгодная. Поляков всячески поддерживал: то и дело подскажет, какую оправу взять, какую фрезу поставить. Тогда-то он, уже освоившись, стал сразу на двух станках работать, тогда-то превзошел самого Полякова. Богомолов-старший только головой качал от восхищения:
— Алешка, тянись, — говорил второму сыну. Алешка тоже показывал класс, будь здоров...
Да, опять гремели на заводе братья Богомоловы. А они были хорошими, простыми современными ребятами, как и все: носили джинсы, увлекались спортом, играли на электрогитарах в эстрадном ансамбле, ходили на свидания и уже народили детей. Пятилетний Димка, это Алексея сын, сказал мне:
— Я буду дедом.
Не знаю, что он имел в виду...
Стоим с Анатолием Павловичем у окна. Отсюда видны краны, улицы, скверы.
— Вот той улицей на завод идем: я, жена, Сашка, Алешка на старой квартире остался, возле завода, — немножко помолчал и стал рассказывать: — Переживаю я за завод. Сейчас с планом вроде бы хорошо идем. Но глядеть вперед надо. Вот оклемаюсь малость, надо на парткоме ставить вопрос о реконструкции. Просто во как надо...
В передней зазвонил телефон. Слышно было, как Богомолов сказал:
— Приходи, Валечка, поскорее...
Вернулся, пояснил:
— Жена звонила. Смену закончила. Сейчас вместе с Сашкой вернутся. Он теперь шофером там же на заводе. Понравилась новая профессия…
Из окна виделось высотное здание на площади Восстания. До Пресни было недалеко.
Я искал музей Красной Пресни. На улице Большевистской, стоя у одноэтажного выкрашенного в бордовый цвет домика, спросил проходившего мимо пожилого человека:
— А это что за дом?
— Это? — человек дотронулся рукой до стены. — Это дом еще с тех пор. Крепкий дом. Долго стоять будет...
С дипломатического приема в болгарском консульстве в Сыктывкаре Бунов очень торопился. Хотелось сделать лишнюю ездку. Рейсов все меньше и меньше.
Весна шумела, оседал снег — ледянка пропадала...
Мы мчались сквозь тайгу с уклона на уклон по ровной и твердой дороге. Только иной раз на взгорке Бунов притормаживал: там припекало солнышко, снег оседал, и уже проглядывала колдобина. В одном месте дорога круто пошла вниз.
— Сапун-гора, — пояснил Бунов. — Это так ребята прозвали. Подъем видите какой? Груженым с разгона надо брать. Тут сноровка нужна, умение.
