В бумагах Журавлев нашел старую районную газету «Штурм» за тридцать первый год, в которой говорилось, что Постановлением Севкрайкома ВКП (б) отмечены «выдающиеся темпы роста лесозаготовок Емецкого леспромхоза». В той же газете за тридцать пятый год Журавлев прочитал: «Емецкий леспромхоз — кандидат на первую премию. Премия — десять тысяч рублей и знамя французских коммунистов».
Журавлев сидел до утра. За стеной гудела вьюга, в белые окна бил белый снег, выдувал последнее тепло из комнаты. Но Журавлев будто и не слышал ничего этого, зарывшись в бумаги. И чем больше читал, тем более утверждался в мысли: он не может, не должен тут плохо работать.
Утром Журавлев пил чай с парторгом. Михаил Иванович Каричевский с первого раза, что называется, показался ему. О себе поведал коротко: служил на фронте, после демобилизации работал в райкоме, направили сюда заместителем директора, а тут избрали секретарем парткома.
Может оттого, что Каричевский был старше на целый десяток лет, опытнее, умудреннее, Журавлеву захотелось открыться ему, и он подробно рассказал про родную деревню Кут, что под городом Лугой, про военное детство в оккупации, про отца, которого он запомнил верхом на коне с винтовкой, когда тот уходил в лес с партизанским отрядом. Но особенно он нажимал на свое не совсем, как бы сказать, нелесное образование. Да, всю жизнь в лесу— то заведующим ремонтной мастерской, то на узкоколейке, главным механиком, последние полтора года — главным инженером в соседнем леспромхозе.
— Я чего тебе об этом говорю? Лес-то, выходит, я не очень знаю...
— Ну, знание это, как говорится, дело наживное, — успокоил его секретарь. — Нам в хозяйстве требуется крепкая рука и умная голова. Особенно последнее. — Каричевский показал за окно. — Тут вокруг Емецка, знаешь, какие леса боровые были? Загляденье. Вырубили их.
— Так надо было.
— А я что говорю...
Журавлев, вспомнив ночное чтение, добавил:
— Валюта нужна была. На стройки первых пятилеток лес шел.
— Все верно. Но и рубить с умом надо.
— А план?
— Между прочим, твой предшественник только про это и говорил: план, план. А люди?
— Перевыполнение плана — это ведь и заработки.
Каричевский разозлился:
— Но сидим-то мы на лесе. Срубить дерево, сам знаешь, минута. А сколько оно растет?
— По-твоему, что ж, выходит не рубить лес?
— Рубить. Но с умом. Лесоруб лесом живет.
Вот такой у Журавлева состоялся разговор с Каричевским. Он крепко запал ему в душу, может быть, даже потому, что был первым в то первое его утро в новой должности.
Шло время. И год, и другой. С самого начала директор и секретарь сработались и по-мужски сдружились. В те годы еще много было леса окрест и дороги шли на 10 — 15 километров от участков в глубь тайги. Можно было лес выбирать, маневрировать. Они верно выработали стратегию и маневрировали. Леспромхоз успешно из года в год справлялся с заданиями.
Один год помнится особенно хорошо Журавлеву. Звездный год... Леспромхоз завоевал переходящее Красное знамя Министерства и премию в четырнадцать тысяч рублей. А Журавлеву вручили орден «Знак Почета».
Как раз тогда он встретил на улице старого своего знакомца Сергея Федоровича Доставалова и сказал ему:
— Сейчас бы нам белого коня, Федорыч.
— Что, с ветерком прокатиться? — не понял Доставалов. — Так я заложу.
— Ладно уж, — махнул рукой Журавлев и пошел своей дорогой.
Да, тогда еще жив был тот белый конь... И потом позже были за лес премии и награды. Но все чаще приходили на ум слова Каричевского: надо, мол, с умом лес рубить. Лесоруб, он лесом живет.
Сегодня, попрощавшись с Емецком, сидя в машине, которая мчит его к месту новой работы в Архангельск, Журавлев мысленно представляет себе разговоры в леспромхозе после его отъезда:
— Небось, сняли Журавлева.
— Да нет, на повышение.
— Какое повышение? Заместителем.
— Но Архангельск же — не наш Емецк.
— Зато в Емецке он был сам себе голова.
— Сняли, сняли нашего Петра Федоровича. Старый стал...
— Не может быть, опыт...
— Что опыт? Начальству не угодил — и по шапке.
— Жаль.
Впрочем, последнее, насчет сожаления, Журавлев, как и весь этот разговор, сам нафантазировал.
Поглядывая по сторонам, он вдруг по каким-то неуловимым приметам — легкости и прозрачности воздуха, синеве неба, прожелти в траве замечает, что вот уже и лето на излете и скоро осень.
И еще он думает про то, что же и кого оставляет в Емецке... Да, леса они тут вырубили много. Это ж сколько извели леса за то время, пока стоял у «руля» он сам! Впрочем, почему же извели?
Журавлев беспокойно заворочался на сиденье. Вот чертова работа. В былые годы лесоруб — это ж романтика. Сегодня он чуть ли не личный враг любого и каждого: изводит лес. Ну а куда же без дерева?
