В тот последний свой приезд в Двинский Журавлев по этому поводу услышал от тети Насти Старицыной: бог, мол, вам судья, что сорвали с родного места. Бог-то шут с ним, тем более, что его и нету вовсе. А не лучше было бы, скажем, в Почтовом поставить подсобное хозяйство, а в Павлово — пахотные земли рядом. Тоже будет чем занять людей. А в других местах — поделки разные из дерева, как на Украине, — все занятие для пенсионеров. И опять те же мысли. Да, Журавлев, много ты леса дал стране, погуляли тут твои леспромхозовские с бензопилами по тайге; оставляя за собой голые места.
А много ли ты сделал для тех, что остаются теперь здесь, на вырубках, в опустевших леспромхозовских поселках?
Разве мало? Ну вот, опять же поселок Двинский поставили, в других местах, вокруг которых лесные запасы истощились, — где мог, добивался, чтоб совхоз рядом создать, в Козельшино вон промысел какой-никакой наладили, в Пункшеньге — животноводческая ферма. И все-таки, все-таки...
Так был ли белый конь?
...Когда они прощались в Двинском с тетей Настей, в ее светлой и по-русски уютной современной квартире, она сказала:
— Я ведь, Петр Федорович, всю войну в лесу проработала: без мужа, с четырьмя маленькими — на газочурке, на валке, сучкорезом.
— А я знаю, — ответил Журавлев.
Тетя Настя зорко глянула на него:
— То-то хорошо, что знаешь. Ты мне еще тогда медаль вручал.
— Помню.
— За память — спасибо, — просто сказала тетя Настя.
Нет, он и на новом месте не забудет их: тетю Настю, Максимова, Ермолина и всех-всех, с которыми прожил эти нелегкие годы.
— А что было потом?
— Потом меня сняли с работы, исключили из партии. Вот он предложил исключить...
Мирзоев жестом показал на стоявшего поблизости Мустафаева. Когда мы с секретарем райкома партии Мустафаевым поехали дальше по Кюдринской долине в сторону гор и я спросил его о Мирзоеве, тот ответил:
— Да, была с ним история...
Иной раз случится в жизни эпизод мелкий на первый взгляд, но западет тебе в душу, и ты часто именно его почему-то вспоминаешь... В то августовское утро семьдесят седьмого года райкомовский шофер подкатил к дому секретаря и, когда Мустафаев сел в машину, привычно спросил:
— Куда?
— В Шемаху.
Шофер машинально тронул машину и вдруг затормозил от неожиданности:
— Значит, все это верно?
— Верно, рекомендуют меня туда секретарем.
Мустафаев видел в зеркале огорченные глаза водителя. Как только выехали за околицу Ханлара, вдруг влетел камешек в переднее стекло и на мелкие осколки. Притормозив, шофер мрачно сказал:
— Плохая примета. Может, вернемся?
Даже теперь, спустя несколько лет, как часто вспоминается Мустафаеву во всех подробностях то утро: подсиненный рассветный туман в долинах, осколки стекла на мокром от росы капоте машины, озабоченное лицо шофера и его: «Плохая примета». Только на миг мелькнуло: «Может, к вечеру выехать?» Но мгновенно, как бывало когда-то в армии, когда очень что-то нужно — взял себя в руки, спокойно сказал:
— Ладно тебе, Армо. Трогай.
Так и приехали в Шемаху с битым стеклом.
Район новый секретарь принимал трудный. Его предшественник, мягко выражаясь, сильно тут проштрафился. А еще хуже было другое: он посеял недобрые семена в душах многих людей. Безнаказанно процветали приписки. Секретарями парткомов во многих хозяйствах рекомендовались те, кто устраивал руководителей этих хозяйств. Район шел так себе — ни шатко, ни валко. И с этим свыклись. «Можно лучше. А зачем?»
Целых полмесяца Мустафаев ездил с членами бюро по хозяйствам, смотрел, изучал, приглядывался к людям, и они приглядывались к этому решительному, плотному человеку с крепким лицом, седыми висками. Сразу его понять было нелегко. Он мгновенно мог стать и добрым, и жестким, и веселым. Одни про него говорили так:
— Увидите, не лучше старого будет.
Другие вообще ничего не говорили.
Уже имея за плечами большой опыт партийной работы, он понимал — чтоб повернуть и повести за собой людей, нужен крепкий актив партийцев. Тут-то, пожалуй, начиналось самое главное.
Пришел как-то Кидаят Исмаилов, Главный зоотехник сельхозуправления.
— Да, Фейруз Раджабович, нелегко тебе, вижу. Я попытался было прижать кое-кого, не вышло при прежнем секретаре. Не давал мне развернуться. Ну да не в этом дело: надо район поднимать. Готов взять любой совхоз.
Посидели, поговорили: деловой, знающий человек. Дня через два Мустафаев спрашивает председателя райисполкома:
— Что за человек Исмаилов?
Жмется председатель: как сказать, не то чтобы, но и... Мустафаев на заседании бюро райкома предложил назначить Исмаилова председателем откормочного объединения. Члены бюро — против. Мустафаев начинает их уговаривать. Долго убеждал, до полночи заседали. Утвердили.
Исмаилов провалил-таки дело, оказался просто демагогом.
Мустафаев, пересилив себя, сказал второму секретарю Лазимову:
— Наверное, осуждаете меня? Ошибся я с Исмаиловым.
— Нет, почему же? Сами знаете, сколько надо соли съесть с человеком, пока узнаешь его до конца.
Мустафаев сумел оценить деликатность Лазимова.
