По пути в Гурьев в вертолет к нам подсел Абдрахманов, горячий, нетерпеливый. Пока еще не запустили двигатели, мы начали говорить о его сопернике Искандере. Абдрахманов оживился еще больше, путая казахские и русские слова. Но тут взвыли двигатели, вертолет оторвался от земли и косо рванул в сторону. Я только руками развел и взялся за карандаш. Вот запись из блокнота:
Я: — Что вы скажете об Искандере Даулетове?
Он: — (Показывая большой палец). Он мне, как младший брат.
Я: — Вы довольны, что соревнуетесь именно с ним?
Он: —Я наставник — других учу, а у Даулетова многому сам научился.
Я: — Тем не менее вы заняли первое место.
Он (замахав руками): — Это ничего не значит. Вы не знаете Даулетова. Он серьезный, умный и упорный.
Я: — Как в этом году?
Он: — Я сильно стараюсь, но с Даулетовым трудно,
И поставил в блокноте три больших восклицательных знака.
Мы шли с Искандером к одной из качалок. Он остановился, потрогал трубу, хорошо улыбнулся:
— Идет нефть. Живая нефть бьется...
Зачем кинул он свои горы с их нетронутой белизной вершин, переступил порог родного Уруха, оставил мать и братьев, и любимую девушку? Что ему тут, в этом хмуром холодном краю, с одуряющей комариной звенью у костра, в нескончаемых днях, когда ждешь-ждешь ночи, чтобы на час смежить глаза, а она не идет: один только белый свет струится над туманом безмолвно и беспредельно.
Зачем ему все это? А из-за золота все, из-за золота...
— Спишь, Ируслан?
— Сплю. А что?
— А вот сам ты лично золото в глаза видел?
— Как это?
— Ну в руках держал?
— Нет.
— Это уже неинтересно, — спрашивающий громко вздохнул, заворочался в другом конце палатки. — Вот найти бы самородок килограмм этак на пять. В газете бы про нас напечатали.
— Фамилию кто нашел — не пишут.
— Да? Жалко. А то там на материке прочитал бы кто-нибудь.
— Эх, дядя, — рассмеялся в темноте Ируслан. — Нам же не один самородок нужен, а целое месторождение. Мы, брат, геологи. — И уже засыпая, подумал — какие там они геологи? Так, ребята из приготовительного класса. Эти четверо, что по палаткам — студенты-практиканты из политехнического, а он их начальник — сам без году неделя на Колыме.
Как этот его сосед по палатке, сам Ируслан Фидаров мечтал когда-то еще в школе что-то найти и открыть. Старший брат его был геологом. Давно замечено, наверное, и ни у кого больше, как у геологов, сильна романтическая притягательность профессии, и оттого многие идут по стопам отцов. В политехнический Ируслан не попал. Поработал на заводе и уже после армии кончал институт. На первой практике был у себя в Осетии, а в другой раз — в Охотской экспедиции, рабочим в поисковом отряде. И потому, когда распределили после института в Магадан, он не очень и удивился. Брат намекнул — может, здесь, мол, зацепится.
— Ты что? Там же Колыма: золотой край, романтика.
Ехали они вместе с однокурсником Юрием Караевым. В Магадане, когда туда прилетели в декабре, был минус двадцать. В Сусумане — это уже недалеко от Нексикана, куда их направили — под пятьдесят. Ируслан бодро заявил на робкие сетования друга:
— Сами же мечтали — чем хуже, тем лучше.
Нексикан — старый, добротный поселок геологов у знаменитой колымской трассы. Они осматривали его основательно (жить-то тут собирались долго). Ну жилье ничего, клуб, школа-десятилетка, детский сад.
По первости был Ируслан техником на бурении. А в Мальдякском поисковом отряде не хватало рабочих канавы копать: кайлом надо колотить. Они не отказывались — надо так надо. Тут их разделили — у Юрия свой участок. А Ируслану рабочих дали, ребят-практикантов, палатки, и начался первый его геологический сезон.
Копали канавы, брали пробы. А надо вам сказать, что проходка канавы — это целое искусство. Старые канавщики на Колыме нынче перевелись, и до всего приходилось доходить своим умом: как готовить инструмент, как проходить шурф. Когда в первую канаву врезались, Ируслан просто растерялся. Вечером ребята по палаткам, а он сидит у канавы — что делать дальше: глыбы тяжеленные, склон ползет.
По часам ночь на земле, а тут светло, как днем. И он берет кирку и врубается в грунт до темени в глазах, до изнеможения. Ребята придут:
— Хватит, ты что. Пойдем ужинать.
— Я еще чуть-чуть...
Они не выдержат, приходят помочь. Теперь уж Ируслану неловко: чего же это они будут из-за него.
Приезжал главный геолог Потапенко.
— Ничего мы не сделаем, — прямо говорил ему Ируслан.
Тот ходил, глядел, советовал.
— Все сделаете. Все получается. Ты только не надрывайся. Ладно?
— Тяжко, — Ируслан показывал руки.
— А золото, оно, брат, тяжелое.
Утром Ируслан вставал чуть свет и хоть был крепкий и жилистый, чуял — еще немного и не выдержит. Но, пересиливая себя, начинал готовить завтрак, жалея будить ребят, а спустя час все начиналось сначала: желтая в тяжкой глине стена траншеи, неподъемные глыбы и тупые удары кирки.
