Он недавно был на Кубе — ездил обучать там молодых докеров. Как-то сидели с молодым парнем — кубинцем в кабине крана, весь порт оттуда как на ладони, и парень, показывая вниз, сказал: вот, мол, отца у меня нет, погиб при штурме Монкадо, так мне теперь порт этот, как родной отец.
Прикня неожиданно вспомнил и удивился совпадению. Когда в пятидесятые годы он стал работать в Рижском порту, его наставник Михаил Перец, человек неразговорчивый, грубоватый, в первый же день спросил:
— С отцом живешь?
— Нет, я в общежитии.
Михаил помолчал.
— Так. Ну вот тебе отец родной.
И показал глазами на порт. Поменьше он тогда был и поскромнее. Это нынче вон: семь миллионов тонн грузов за год переработали. Позже Прикня быстро прижился в бригаде докеров. Медленно, но верно они шли к успеху. По примеру других каждый освоил по несколько профессий, бригада стала комплексной. А главное — люди какие. Тот же Игнат Теленко — Прикня его позже заметил. Как-то знакомая девушка, узнав, что Петр работает на угольном причале, покривилась: черная работа. Петру так это обидно стало, хотел уйти из бригады, а Игнат Михайлович, выслушав, легко сказал: «Уголь, он не грязный. Он просто черный». Петро сам потом, раздумывая над этим, утвердился в мысли: «А куда же без угля-то? Это как без хлеба».
Когда в семьдесят шестом стал Прикня бригадиром, как его поддержали «старики», те, что с первого дня в бригаде: Анастас Беляев, солидный, основательный. А еще — Федор Лаврентик, Антон Шанис. Ну работали! За смену загружали шестьдесят пять вагонов с зерном. А подъездной путь короткий. Бывало, что забьют путь, звонят на Рига — Краста диспетчеру:
— Выбирайте товарняк!
— Что, уже загрузили? — не верят на станции.
И вроде бы порожняка в ту пору было больше, и бригада та же. Да, конечно же, разросся Рижский порт. Ему тесно, он шагнул уже дальше в залив, на острове Кундзиньсала сооружен глубоководный причал, на нем современный терминал. А железнодорожная веточка одна. Все та же, что и много лет назад.
Та самая, по которой идет ночью Петр Прикня «выбивать» порожняк для своей бригады. Ветер ударил с такой силой, что качавшаяся на столбе лампа лопнула с грохотом, и осколки посыпались на Прикню. Он приостановился, укрывшись за вагоном, подумал — может, вернуться, может, по-старому. «По-старому» это значит с составителем поговорить по душам... Да, дело прошлое, а бывало вот так сидят без вагонов, а судно под разгрузкой, и за простой, скажем, «иностранца» это ж золотом платить надо. И опять же, люди в бригаде живые. И работать хотят, и заработать тоже. Идет Прикня, или тот же солидный Лаврентик, ищет составителя:
— Подбрось десяток вагонов!
Если попадется Кабаков — был такой — пиши пропало. Наобещает и не сделает. «Негосударственный человек, — говорит о нем Златеско. — Мы ж не для себя лично, чтоб судно не простаивало под погрузкой». Ну, а другой — подбросит. Правда, пока разберутся и в порту, и на станции — вагоны уже загружены. Влетит, конечно, кому надо. Не начальнику станции, нет, составителю.
В порту тоже скандал. Тут как-то Прикня встретил в магазине секретаря парткома порта Нину Леонидовну Балабину. Они живут в одном доме.
— Петр Язепович, хватит партизанить! Опять железнодорожники жалуются.
Прикня притворно округляет глаза:
— Не может быть. У нас с ними, особенно последнее время, душа в душу.
Нина Леонидовна мило улыбнулась и сказала:
— Бросьте вы. Полувагоны самовольно берете? Берете.
— Но вы смотрите, что получается? Два десятка вагонов на смену, а у нас десять бригад.
— Но порядок есть порядок. Письмо они на нас написали куда надо. Разбой, говорят.
Прикня искренне удивляется:
— Какой разбой? Выгрузил вагон — тут же ставь его под погрузку. А они что? Они его цепляют и через всю страну — в Кемерово. Регулировка.
— Прикня, ты же член горкома.
Он при этом отшучивается:
— Сейчас добавите, что дочь моя, Ирина — депутат райсовета.
— И добавлю.
Нина Леонидовна всегда это повторяет, если хочет как-то повлиять на Прикню, зная его упрямый характер.
М-да, вот такие-то дела с секретарем парткома. Ну и что ж теперь делать? Что сказать ребятам в бригаде? Опять простой. «А авторитет, а слава», — горько думает Прикня, тщетно пытаясь заслонить от ветра гаснущую спичку. Вспомнилось, как однажды пришел на смену выпивший Степан Чирик. Прикня его домой отправил. Тот только рукой махнул — проживу. А отдел кадров его послал в знаменитую 39-ю. Это — по уборке территории. Чирик, видя, как в прежней бригаде, когда нет порожняка, тоже метут причал, все еще шутил:
— Мне слава не нужна.
Все же вернулся в бригаду.
— Я ж четыре года с вами был — не могу. Не такая все-таки бригада. Не такая, как все.
...Прикня пошел все-таки на станцию. Он тут и раньше бывал. Да, станция, конечно, хиленькая. Вспомнил, как отец в детстве рассказывал, что в первую мировую войну он служил санитаром на Рига — Краста. Вот здесь, значит. Стал приглядываться: стрелки переводят вручную, оборудование старое — не с тех ли пор?
