Николай возмущался:
— Нас же заставили.
— А мы что, дети?
— Это ж несправедливо. Надо с управляющего спрашивать.
В тот же день запретили пахоту до первого мая по всему совхозу. В прескверном настроении позвонил Григорий в комитет комсомола.
— Слушай, Коля, — сказал он комсоргу глухим голосом, — ты там с рекомендацией повремени.
— Это ты из-за «Осы»? — спросил комсорг. — Не стоит.
— Повремени, — повторил Григорий. Он положил трубку и долго сидел в полутемной комнате один. Он думал не об «Осе». В конце концов брак есть брак, по чьей бы вине он не случился. Он думал о том, как же вышло, что у него не хватило мужества с самого начала настоять на своем. А ведь он не робкого десятка и никогда не кривил душой. Что ж тогда это такое? Что ж заставляет его слепо подчиняться указаниям человека, действующего явно неверно?
Это совсем не просто, оказывается, сломать в себе привычное и действовать так, чтоб не мучила потом совесть. А ломать нужно. И не только ему. Он теперь подумал, что нет у него зла и на Околелова, потому что то не вина, а беда его. Он заставлял их пахать потому, что боялся, чтоб не ругали по инстанции. Он думал и думал, и разные чувства обуревали его: недовольство собой и радость открытия чего-то нового в себе. Григорий взволновался и не мог уже унять эти чувства и эти мысли.
В ту минуту он не подумал о том, что есть люди, до которых даже теперь не дошла простая истина, о том, что жизнь в чем-то поворачивается другою стороною. Одним из таких людей был управляющий Околелов. Но хотя Григорий простил ему мысленно тот случай и как-то внутренне оправдал его, они еще столкнутся.
Сеяли пшеницу на буграх. Погода была сухая, знойная. Влага уходила из почвы. Торопились с севом. У Григория немели руки, но он не слезал с трактора. Сеяльщики молчали. Им было не легче, но все хотели кончить с этим быстрее и потому работали, сцепив зубы.
Приезжал в поле Околелов. Бестолково мотался от агрегата к агрегату, покрикивал на трактористов. От него пахло водкой.
— Слушай, Николай Александрович, — посоветовал ему Николай Филатов, — ты уж выпьешь, так хоть дома сиди. Неудобно перед рабочими.
— Знаешь что? — отрезал Околелов. — Не лезь не в свое дело!
Когда он уехал, Григорий шутливо спросил Николая:
— Ну, съел?
Тот только рукой махнул. Они сидели и говорили о том, как может такой человек руководить хозяйством. Он ведь и дела-то толком не знает, и не уважают его люди в поселке. Но поди же ты — держат. В дирекции говорят: «Парень молодой, учится заочно в техникуме».
Прошло два дня. После обеда, когда остановились в поле заправлять сеялки зерном, к агрегатам подкатил Околелов. Покачиваясь, полез в машину, с помощью которой заправляли сеялки, и никто не успел опомниться, как он дал задний ход, наезжая прямо на сеялки Григория. Тот соскочил с трактора:
— Да ты что, с ума сошел?
— Я сам заправлю сеялки. А ты, Варченко, ставь свой агрегат на полигон!
— Не дури, Александрыч!
— Поговорите мне!
Григорий стал перед машиной:
— Не пущу!
— Против управляющего народ настраиваешь?! — Околелов выскочил из кабины красный, как рак. — А ну сейчас же ставь агрегат на полигон.
Они все вместе пытались его урезонить. Говорили: «Если снимем агрегат Григория — сев затянется. А так мы через два дня кончим». Никакие уговоры не помогали.
— Марш на полигон! — кричал Околелов.
Григорий спросил Николая:
— Ну что — драться с ним?
Ребята стояли кругом, и смотрели на Николая. Это ведь был их комсорг. Он подумал и посоветовал Григорию:
— Хорошо. Езжай на полигон.
Вечером пришел домой к Григорию и сказал:
— Соберем комсомольское собрание. Будем просить снять управляющего с работы.
Григорий почесал затылок:
— Не крутовато ли?
— А что ж мы, даром топчем эту землю? — сказал свое неизменное комсорг.
...Мы отстаиваем высокое и светлое в этом мире. А для этого надо бороться. И обязательно побеждать.
Их трое, про которых пойдет речь. В тот день на остров пала жестокая метель. Сначала снег долго и густо валил на сопки и долы, скрывая их от всех на свете. Потом вздыбился ветер, и длинная волна, кроша лед в заливе Терпения, ударила в пологий берег. К утру замело дороги, машины пробирались по улицам словно ощупью, подслеповато светя желтыми фарами...
Но жизнь на Сахалине продолжалась, как ни в чем не бывало. Сахалинец ко многому привычен, и эти трое вышли поутру каждый своей дорогой. Королев отправился на смену, Чернов, несмотря на субботу, решил заглянуть в райком, а Обухов, которому вообще любая непогода нипочем, собрался на рыбалку: знал он тут неподалеку одно удачливое место. И хотя позже, рассказывая об этом дне, они говорили, что каждый шел по своему делу — забота у них была одна — шахта.
