...Вечером он выносит на руках Зину во двор, в скверик, садится рядом с ней и рассказывает ей про сегодняшний трудный день, про Чекоданова, Минакова и других своих учеников. А Зина тихо смеется и говорит:
— Хорошо, что ты добрый, Григорич. И красивый.
— Скажешь тоже, — смущается Шеховцов.
А он и правда красивый человек: брови вразлет, глаза ослепительной голубизны. Когда его наградили орденом Ленина, жена сказала:
— Я теперь долго жить буду. Мне силы прибыло. Ты, Григорич, еще и Героем станешь. Ты ж у меня орел.
— Какой там я орел‚— засмеялся Шеховцов. — Помнишь, когда после войны сватался к тебе, ты что сказала: росточком, мол, не вышел.
— Разве же в этом дело...
Смеркалось. Был теплый вечер. Тополиная метель струилась по мостовой. Пахло липовым цветом. Запомнился навсегда тот вечер Шеховнову. Мимо шумных стаек детей, мимо любопытных бабок на скамейках у подъездов, мимо спешащих в кино и просто так гуляющих он нес на руках свою жену, закутанную в одеяло...
И так было не один, не два и даже не десять лет...
В тот день подошел к нему старый товарищ, тронул за локоть:
— Григорич, выключи станок.
— А что? — спросил Шеховцов, но станок не стал выключать: он всегда экономил время. По лицу подошедшего понял: что-то случилось.
— С Зиной... Умерла твоя Зина...
Тянулась длинная стружка из-под резца. И вдруг оборвалась, не выдержав собственной тяжести...
А жить надо было дальше. И стал Шеховцов жить дальше. Пришла расстроенная дочка Валя за советом. Она работает после института на трикотажном комбинате. Предложили ей начальником цеха.
— Так хорошо же, — радуется Шеховцов.
— Папа, такая обуза.
— Ну а если и другой легкую жизнь начнет искать.
— Вдруг не потяну?
— Так надо же.
На работе поначалу, когда ему дали Героя, кое-кто говорил:
— Зазнается — не зазнается Шеховцов, но по разным собраниям затаскают.
Было дело: таскали по заседаниям. И поначалу нравилось, чего греха таить. А главное-то в жизни — свое. Посидит, бывает, за столом президиума, потом шепнет директору:
— Не могу, Владимир Иванович: ей-ей руки чешутся.
— Давай, только чтобы незаметно.
Шеховцов, как есть при параде, со звездой Героя, — автобусом на завод. В цехе быстренько переоденется и сразу же к станку.
Ну а кто же за нас будет делать в жизни дело, к которому мы приставлены... Но жизнь наша, она ведь не из одной только работы. Он часто думает: а зачем живет он на этом белом свете. Ну работа, дети, а все это зачем, зачем?.. Была Зина, и он выносил ее на руках, чтоб видела солнце. А дальше... Рядом люди. Так, наверное, жить надо и для тех, кто рядом. Мы-то в этом мире живем для того, чтобы другому рядом было легче. А одному в этой жизни так трудно...
Собрал Шеховцов в доме у себя все свое многочисленное семейство — у него теперь одних только внуков шестеро — и сказал:
— Ну, детки, вы уже все на ногах. Матери нашей, светлая память, давно нет. А жизнь-то идет. Трудно одному.
— Батя! — открыл было рот один из сыновей.
— А чего, — вступилась сразу дочка. — Бате, между прочим, всего-навсего пятьдесят два года. А кто же невеста?
— Да вы, наверное, слышали про нее: Валентина Болдырева, маляром у нас во втором цехе работает. Муж у нее умер... — Еще зачем-то добавил: — Орденом награжденная.
— Ну если орденом, — улыбнулся Николай.
И была свадьба...
Его просто тянет на работу, к станку. Его твердые, как железо, ладони не могут без привычного дела. Вот он стоит у станка, смотрит на бесконечную стружку, стекающую из-под резца, и он спокоен: значит, все хорошо, и в жизни, и в работе.
Стоп, но все ли? Чего это от соседнего станка не тот звук: он по слуху весь цех слышит. Подошел, посмотрел.
— Ты что ж это делаешь?
— А что? — парень виновато переминается с ноги на ногу. Чувствует, что гонит брак, а признаться не хочет. Шеховцов подавляет досаду и терпеливо начинает объяснять, что и как.
— Вот так. В каждом деле, брат, без любви ничего хорошего не получается. Понял?
— Понял, конечно.
Может и не понял. Молодой еще...
«Я работал, значит жил...»
Виной всему был черный кот. Толстый, прохиндеистый, насквозь пропахший бензином, он весело ринулся нам навстречу в Атке, где мы заправляли свой КамАЗ. Водитель подозрительно поглядел в его сторону, но ничего не сказал. А когда отъехали от бензоколонки десяток километров и у нас полетел баллон, заворчал:
— Вот и не верь после этого приметам. Так и есть — камешком скат продырявили.
— Кот, что ли, подбросил камешек?
— Может, и он. Поразводили, понимаешь, котов по всей трассе.
Маркевич переоделся в старый комбинезон, и мы стали менять камеру.
