И без перехода начинает рассказывать о своем крае. И в этом рассказе — не поймешь, что правда, что сказка. Передаю, как услышано:
— Вот, скажем, семга. А знаете ли вы, что в Печоре водится шестьдесят процентов всех ее запасов в стране, что ее тут восемьдесят тысяч экземпляров, а вес всего стада — шестьсот тонн. А еще у нас водится птица водолаз, которая подо льдом ныряет. Ну и так далее. Это я книгу такую пишу «Печора — чудо-река». Вот возьму отпуск, проплыву всю сверху до низу — какой матерьял!
На одном из больших совещаний в Сыктывкаре генеральный директор объединения «Коминефть» Анатолий Степанович Гуменюк говорил с трибуны добрые слова о Терентьеве, о его работе, о его личности. Гуменюк — это тот самый, на которого Терентьев писал письмо в Прокуратуру СССР, и который по его вине в свое время платил штрафы из своего кармана за разлив нефти.
— Хорошо, что живут на земле такие вот несгибаемые люди, как Терентьев. Побольше бы их...
Щепотку соли человек только и знает в повседневности своей. А тут ее горы. Везут соль по Каме снизу, от Астрахани. В Заостровке, под Пермью — перевалка. Голенастые краны руки-ноги поотмотают, таская ту соль из трюмов столпившихся у причалов барж. А на пирсе коротенькая гусеница вагонов приткнется к подножью белой громады, поскребется муравьем, и от горы убудет самая малость..
Потом падут дожди. Потом мороз заледенит те белые горы в стеклянный панцирь. И тогда начинают ходить по перевалке деловитые женщины. Белыми полосками бумаги заклеивают окна. Крест-накрест. Как в войну.
И все стихает. Ждут взрыва...
Володин пришел напиться воды. На грейферной площадке у краснобокого автомата одиноко сидел слесарь Шуйский, сухой, с темным морщинистым лицом.
— Ты чего это вроде бы не в себе? — приглядываясь к нему, спросил Володин.
— Нет, ты скажи мне, — встрепенулся Шуйский. — Что ж это выходит, соли вон горы, а ее, слышь, все прут и прут.
— Не знаю, Иван Иванович, не знаю.
— А я знаю, — загорячился Шуйский. — Главное начальство далеко, ему этих гор соляных не видно.
— Ну, а неглавное? — спросил Володин так, чтобы что-нибудь спросить.
— Неглавному это дело до лампочки. Лишь бы флот не простаивал. План перевозок выполняется, а там хоть трава не расти.
— Мне б твои заботы, — устало сказал Володин. Он уже седьмой год наблюдает эту картину. Летом соль валят с Камы, отгружать не успевают. А в зиму ее ничем не возьмешь — приходится рвать и потом грузить в вагоны...
Только этих забот Володину еще недостает. Работает он мастером в грейферной бригаде. Ремонтируют захватные приспособления, ковши к кранам. Бригада — девять мужиков. Трое коммунистов. Он, Володин, бригадир Потапов, деловитый степенный человек. И шестидесятилетний Иван Иванович Шуйский. Партгрупоргом он, Михаил Володин. Иногда думается — ну что такое: трое их всего. Но ведь это, как пальцы на руке — сами по себе. А сожмешь в кулак — сила.
Сегодня сидит он с хмурым лицом. Опять не вышел на работу сварщик Николай Абаев. Значит, опять запил. Значит, опять придется после работы домой к нему сходить. А дорогу ту на «Девятке» до остановки Школьной Володин как к себе домой знает. Сколько езжено-переезжено. Но человека не бросишь.
— Вот так-то, — сказал он вслух.
Шуйский обернулся, переспросил — не расслышал.
Шуйский туговат на ухо. Это с давнего. Молодость прошумела на Черниговщине, вся в славе первого человека в деревне. Начинал на «Фордзоне». Потом ЧТЗ. На том ЧТЗ и первый бой в сорок первом принял. Трудный был бой. Долго и далеко отходили. Уже в сорок втором по весне сдал с болью тот ЧТЗ, как коня с собственного двора, девчатам где-то в воронежском колхозе. А сам теперь двинулся уже на Запад. Опять в грохоте моторов. Там и слуха лишился. Все про него говорили: «Смелый мужик, снаряда не боится». А он просто не слышал взрывов.
В сорок четвертом вызывает начальник аэродромной службы.
— Ну что, отвоевал свое, Шуйский?
— Никак нет, товарищ майор.
— Говорят, со слухом у тебя того…
На что Шуйский рассудительно ответил:
— Мое главное дело — мотор. А я его нутром чую. Руку положу на карбюратор и все как ни на есть чую.
Он был тогда солдат что надо: при любом морозе рукоятку рвал с одного раза. Оставили. Как начал войну рядовым, так и кончил. Одного хотел — чтобы скорее война кончилась и дали бы ему трактор, или по крайности, свой ЧТЗ вернули.
Теперь вот тут он, слесарем.
— Петрович, слышал? — нарушает молчание Шуйский. — Гаврилов меня вызывал (Гаврилов — это начальник перевалочного района). Володин настораживается.
— Что говорил?
— Предлагал сторожем.
— Ну что ж — полегче.
В голосе старика затаенная обида:
— Выходит, меня в тираж?
Володин вертит в руках старую соломенную шляпу — с захватанными полями: видать, заботиться о человеке тоже надо с умом.
— Ну вот, обиделся, — говорит он, — я же сразу вижу, что-то у тебя на душе... А ты мне про соль. С этой солью вон сколько лет карусель.
Шуйский поднялся и, внимательно глядя на Володина, сказал:
— Это как же я в сторожа уйду, Петрович, ежели такая тут, слышь, карусель?
