Удар локтем возвращает меня к реальности. Выуживая из пакета очередное печенье, Алья подмигивает мне. Я молча вздыхаю: я долго не решалась выходить сегодня из дома. Но, в конечном счете, правильно сделала, что вышла.
— Все по местам.
Учительница только что вошла в класс. Всё еще с печеньем во рту, подозрительно глядя, Алья торопливо закрывает пакет и пихает его мне на колени. Она не забыла тот день, когда учительница посчитала необходимым конфисковать мое печенье, потому что ему не место на уроке — «Представьте, если в него попадут химикаты? Я не вынесу, если мне придется заполнять отчет о происшествии на каждого отравившегося ученика!» Так что я убираю печенье в рюкзак, попутно сунув в сумочку дополнительную печеньку — маленький знак внимания, быстро вознагражденный тихим хрустом.
— Иван, сходите предупредить опоздавших, — устало бросает учительница. — Урок начинается.
Когда я поднимаю глаза от сумки, скамейка передо мной уже не пуста. Ким выкладывает свои вещи и беспечно устраивается на ней.
— Чувак, что ты делаешь? — спрашивает Нино с рюкзаком на плече. — Я собирался пересесть к тебе назад, как обычно.
Я открываю тетрадь. Это неважно. Это неважно.
— Эй, да ладно, — отвечает Ким. — Химическое оборудование за моим столом по-прежнему отвратительно, а весы всё еще сломаны. Здесь нам будет лучше для лабораторной.
— Но, чувак, это место Адриана…
Я переворачиваю страницы одну за другой. Это неважно. Я беру ручку. Рука против воли немного дрожит.
Это неважно.
— Отстань, Нино, а? Здесь же не подписано его имя, да? Какая разница?
— Маринетт?
Голос Альи становится исключительно нерешительным. Я сжимаю кулаки, горло болит.
Сумочка рядом с моим бедром вздрагивает.
«Моя Леди? Если всё это когда-нибудь закончится… Мы же увидимся снова?»
Я вперемешку кидаю в рюкзак тетрадь, ручки, весы и пенал. Схватив анорак, я встаю и выхожу из-за стола, едва не столкнувшись с опоздавшими учениками.
— Я плохо себя чувствую. Можно мне в медпункт?
В классе позади меня внезапно воцаряется гробовая тишина. Я рискую бросить взгляд на учительницу, которая молча рассматривает меня. В тот момент, когда я уже готова обойтись без ее согласия, она делает мне знак идти. Я слышу, как за спиной вопит Алья:
— Да проклятье, Ким!
— Что? Что я сделал?
— Совсем никакого соображения? Обязательно надо было садиться здесь сегодня?
I don’t think they’d understand it, no
I don’t think they would accept me, no
Не думаю, что это поймут, нет.
Не думаю, что меня примут, нет.
День -1.
Отправив сообщение, я выключаю коммуникатор. Немного поколебавшись, шепчу:
— Снять трансформацию.
Вспышка, дрожь. Когда я открываю глаза, Тикки снова передо мной. Она понимающе улыбается мне.
В комнате, освещенной несколькими лампами с теплым мягким светом, царит тишина. Снаружи зимнее солнце начинает уже садиться. В углу квами-черепаха Вайзз снова готовит чай. Сидя по-турецки с закрытыми глазами на одном из ковриков, Мастер Фу, кажется, медитирует. Я нерешительно снова сажусь на доставшуюся мне подушку напротив него.
— Каков ответ Черного Кота? — бормочет старик.
— Он сказал, что придет, как только сможет. Я передала ему ваш адрес, как вы просили.
Мастер Фу просто кивает. Когда чайник тихонько вздрагивает, Вайзз ставит третью чашку на низкий столик, а потом снова зависает рядом с хозяином. Улыбкой он приглашает меня рассказать, что меня терзает. Словно выражая одобрение, Тикки садится мне на плечо и подбадривает меня взглядом. Я глубоко вздыхаю.
— Прошу прощения, Мастер Фу. Я должна была сказать вам об этом раньше.
Старик приподнимает веки, словно медленно возвращается из размышлений. Усталым жестом он берет свою чашку и долго покачивает ее.
— Скорее, это я должен извиняться, Маринетт. Отдавая вам Камни Чудес, я следовал своему убеждению и священной подготовке, и я не сомневаюсь, что вы идеальные Носители. Но документы, на которых я основываюсь, очень древние, принадлежат к эпохе, когда люди в вашем возрасте считались уже взрослыми и свободными выбирать свой путь. Сегодня родители опекают детей гораздо дольше. Это хорошо, но зато они гораздо позже обретают независимость.
В его глазах, лишенных возраста, я замечаю ту же смирившуюся грусть, что в тот день, когда он упомянул о своих истоках — о монастыре, в котором он был воспитан и обучен на Хранителя, о его «ошибке», которая, по его словам, стала причиной исчезновения его друзей. Несмотря на мои постоянные вопросы, Тикки так и не захотела рассказать мне об этом больше.
Старик делает несколько глотков. Я делаю то же самое, чтобы скрыть смущение: чай приятно пахнет и еще теплый. Придает бодрости.
— Учитывая ваш юный возраст, подобное должно было произойти рано или поздно. Я должен был предвидеть. Но в своей спешке противостоять Бражнику, я забыл про эту деталь — далеко не маловажную. Не в той культуре, в которой мы живем сегодня.
— Что мы можем сделать?
— Сейчас у меня нет ответа. Мне еще надо услышать, что мне скажет Черный Кот.
Тикки зависает рядом с моей чашкой. Легкой улыбкой я позволяю ей попробовать. Она строит мне театральную гримаску.
