Квами Мотылька садится в моей ладони, ошалелый.
— Хозяин. Хозяин Габриэль, — бормочет он растерянно и боязливо. Почти умоляюще.
Я удрученно мотаю головой.
— Нет, Нууру. Это Адриан. Адриан, сын Габриэля. Ты…
От волнения я повысил голос, и он тут же съеживается, со стоном опустив голову. Я замолкаю, молча глядя на него, крошечного и дрожащего. И у меня сами по себе вырываются слова, одновременно страшные и дарующие свободу:
— Ты теперь в безопасности. Тебе не причинят зла.
Молочные глаза Нууру слегка расширяются. Он с трудом выпрямляется. Наконец, встав, он расправляет крылья — и здоровые, и искалеченное.
— Хозяин Габриэль хочет вернуть Эмили, — шепчет он немного более встревоженно. — Хозяин Габриэль хочет обрести ту, кого он любит. Хозяин Габриэль — мой Хозяин.
Плагг перестает рычать. Прижав уши, он испускает печальный стон. Маринетт подавляет всхлип. С комом в горле я смотрю в неподвижные глаза Нууру. Но, как и его голос, они остаются как никогда невыразительными, пустыми.
Он мягко кланяется — отрешенный, отсутствующий.
— Я к вашим услугам, Хозяин Габриэль.
День + 11.
«Burn» – Madi Diaz
День + 25. 18.35
Гремит гром. В надежном укрытии под козырьком подъезда я слушаю беспрерывную песнь ливня. Пахнет дождем и перегноем. Шумный грязный город прямо за воротами внизу, и, однако, кажется очень далеким. Мой взгляд бродит по парку, который окружает клинику: посетители и больные давно убежали с аллей. Приемная у меня за спиной пуста из-за позднего часа.
Мы словно одни во всем мире. Это умиротворяет.
Я глубоко, но осторожно вдыхаю, помня о сломанных ребрах. Боль становится всё реже и реже, но всегда возникает, когда я ожидаю меньше всего.
Тихий вздох отрывает меня от созерцания. До тех пор спрятанный в складках одеяла на коленях Маринетт, Плагг только что закончил свою традиционную послеобеденную сиесту. Он зевает с риском вывихнуть челюсть, а потом бормочет:
— Нет, серьезно, вы двое. Что мы делаем снаружи в такую погоду…
Квами лениво потягивается, а Маринетт с улыбкой на губах почесывает ему голову, как он любит. Затем он подползает к ее сумочке и проскальзывает внутрь, ворча:
— Слишком сыро. Вы насмерть простудитесь.
Я вопросительно смотрю на Маринетт — из-за грозы воздух становится довольно свежим, а она еще выздоравливает. Но, свернувшись в кресле-каталке, она качает головой, чтобы успокоить меня, и подтягивает одеяло до талии.
— Я целыми днями сидела взаперти, хочу еще немного подышать. Пожалуйста!
И чтобы разом оборвать мои возражения, она достает из бумажного пакета шукет(1) и с озорным выражением бросает мне:
— Лови, Котенок!
Я протягиваю руку, хватаю лакомство на лету и тут же откусываю. Кристаллы сахара хрустят, а потом тают на языке, быстро вытесненные маслянистостью заварного теста с нежным ароматом. Я невольно испускаю восхищенный вздох. Я наивно полагал, что невозможно создать что-то лучше круассанов и макаронов Тома Дюпена. Просто я еще не пробовал его шукеты…
Маринетт очарованно смеется.
— Если б я знала, что достаточно подарить тебе сладости, чтобы ты так улыбался, я бы ограбила родительский магазин, — подтрунивает она.
Она заботливо выбирает другой шукет и с блаженным видом спокойно пробует его. Она, наконец, добилась права на дополнительную еду после операции, и ее отец-булочник немедленно принес целый ассортимент самых легких — но по-прежнему вкуснейших — сладостей из своего репертуара. Я засовываю в рот остаток шукета и с наслаждением жую, после чего наставительно замечаю:
— Не всякие сладости. Сладости твоего отца — это просто что-то. Я мог бы съесть сотню за раз! Счастье, что я не узнал о них раньше, иначе Парижу достался бы жирный герой. Моя напарница не одобрила бы…
Она тихо фыркает, когда ее телефон издает негромкий звонок.
— Это Алья, — бормочет она, посмотрев на экран. — Она придет завтра, чтобы помочь мне с переездом. Отлично, мне надоело постоянно дергать родителей, когда они готовят самую крупную свадьбу года. К субботе они должны закончить три фигурных торта, представляешь?
Я киваю, чувствуя укол в сердце. Я тоже хотел бы быть здесь завтра, чтобы проводить ее. Переезд на машине скорой помощи до центра реабилитации должен длиться не больше часа, и у нее будет хорошая компания, но это не отменяет того, что она окажется одна в незнакомом месте, далеко от дома и от родителей, по меньшей мере на три месяца.
Если бы я только мог добиться недели дополнительной отсрочки. Но Совет непреклонен, а я обещал подчиниться их требованиям, как только Маринетт будет вне опасности. Меня ждет Кембридж и его подготовительные курсы…
Я сглатываю и опускаю глаза, чувствуя горький привкус во рту, несмотря на шукет. Маринетт замечает мое расстроенное выражение.
— Эй. Всё будет хорошо.
— Знаю. Но мне дурно от одной мысли, что я оставляю тебя здесь одну.
