Этот дикий вой вырвался из глотки, и он уже не мог остановиться, кричал, покрываясь по́том, кричал до изнеможения и потери сознания… Он вспомнил о матери еще там, когда его прижали к стене и били, он там еще хотел крикнуть «мама!», потому что интуитивно чувствовал грозящую ему опасность и искал защиты у той, которая всегда выручала его из любой беды детства. И слово это, вспыхнув в нем, как сигнал бедствия и страха, тут же померкло, а сейчас оно снова пылало в сознании, и только в нем была вся надежда на спасение…
«Хорошо, если бы ей сказали, что со мной случилось несчастье, она мигом добралась бы сюда, — лихорадочно и сбивчиво решал он. — Только сказать надо осторожно, чтобы не испугалась, — у нее слабое сердце, ей нельзя волноваться…»
Мысль все труднее было удержать, она все ускользала и ускользала и наконец иссякла, ушла в безболье, и он понял, что мать уже с ним… Они шли, держась за руки, как давно в младенчестве, в детстве, шли, поднимаясь по залитому солнцем косогору к шумящим на самой вершине зеленым соснам. «Скоро?» — спрашивала мать. «Да, да, еще немного, вон за тем поворотом мы увидим его!» И все-таки дом открылся взгляду как неожиданное чудо, и они замерли на холме, не веря своим глазам. Дом стоял посреди сосен и скал — высокий, под облака, просторный, полный света и тишины, как бы сложенный из гигантских прозрачных кубов льда. Солнце то дробилось, то зеркально плыло в нем, отражаясь вместе с летящими птицами, зелеными кронами сосен и ослепительно белыми облаками… «Неужели это все придумал сам и построил? — спросила мать и теперь уже не отводила глаз от его лица. — Я всегда знала, что ты сделаешь что-то настоящее! А то, что ты построил, — прекрасно! Можно позавидовать людям, которые будут тут жить…» Ему была приятна похвала матери, больше всего на свете ему хотелось порадовать ее…
Когда он выплыл из забытья, над ним стоял паромщик.
— Как же это, парень, тебя угораздило? — бормотал он и растерянно суетился, не зная, с какой стороны подступиться. — Совсем озверел человек… Я б таких щенят топил в речке, пока слепые, чтоб им и траву не мять, и в небо не глядеть…
— Он-то ни при чем… Не в нем дело, старик… Помоги кровь остановить…
— Давай потащу тебя к сторожке, а там, может, попутка подвернется… Берись за шею и терпи, сколь можешь!
Полоснула острая, жгучая боль, казалось, остановилось сердце и что-то оборвалось внутри. Иван уже плохо соображал, то окунаясь в бред, то возвращаясь из трясинного тяжелого мрака.
— А может, парень, водки хлебнуть? — слабо доносились слова паромщика. — Она силу дает…
Паромщик дотащил его до сторожки, вынес одеяло и подушку, расстелил на траве постель и стал рвать на лоскутья чистую рубаху.
— Я ею всю жизнь лечусь — и в мороз, и в жару, — балагурил он, подбадривая Ивана. — Как хвачу стакан, так мне все нипочем — и жизнь греет, и люди как люди, и сам ты — человек, а не дерьмо собачье… Сейчас мы тебя проконопатим, сто лет проживешь…
Он заголил на Иване гимнастерку, белую, набрякшую кровью майку и начал перевязывать рану, пеленать спину, не обращая внимания на стоны парня.
— Жалко, «газик» я в луга переправил, мы бы тебя живо в больницу, а там иголка с ниткой — и готово: ходи, гуляй, в другой раз не нарывайся!.. А нарвался — дави их, гнид поганых, чтоб духу их на земле не было!
Хриплый, пропойный голос паромщика то накатывал, то удалялся. Иван несколько раз будто выкарабкивался из какой-то глубокой и темной ямы, но прежнего страха не было, почему-то верилось, что все обойдется, раз рядом хлопочет живой человек.
— Ты, парень, не поддавайся!.. В случае чего — не подпускай ее близко, плюй в морду!.. Слышишь? Меня вон на фронте три раза ломали, а не доломали… По кускам сшивали, ногу укоротили, и я ее, заразу курносую, гоню к такой-то матери, если что…
«О ком это он?» — слабея и погружаясь в дремоту, думал Иван и, почти засыпая, покачиваясь на зыбкой волне, слабеющим, успокоенным уже взглядом приметил свет фонарика. Он прыгал по тропинке, метался по бревнам сторожки, и Иван не сразу понял, что слышит надрывный, сквозь сдерживаемые слезы голос Кати:
— Господи, Ванечка!.. Что с тобой, родной мой?
— Пырнула какая-то сука! — сказал паромщик, и Ивану почудилось, что мужик всхлипнул.
Катя кинулась на колени перед Иваном, схватила его холодеющие руки и, целуя их, зашептала:
— Ванечка, ты ни о чем не думай!.. Я все сейчас сделаю — деревню разбужу, пригоню машину и отвезу тебя в больницу… Только потерпи, милый!.. Потерпи!.. Слышишь?..
Она вскочила на ноги, крикнула:
— Дядя Евсей!.. Не бросай его! Я живо!..
Ивану стало вдруг легко и покойно, отступили и боль, и страх.
— Не уходи, — слабо выдохнул он. — Не надо… Ты только не бойся, Катюша… Я помираю…
— Ванечка!.. Что ты? Господи!.. Ты слышишь меня? Я спасу тебя!.. Я не хочу!.. Не хочу!.. Ванечка!..
Она тормошила его, плакала, кричала, умоляла, звала, но Каргаполов уже не слышал ее, не отзывался.
