Отшумело зеленым шумом лето, незаметно подоспела осень, тронула желтизной березы, вековые липы в роще, и роща будто вся засветилась изнутри, вспыхнула тысячами огней; казалось, она и по ночам не будет гаснуть, а полыхать на виду у всего села.
Луговой берег точно придвинулся ближе, дали прояснились, и каждый стожок за рекой обозначился четко, как нарисованный. Прочертились, потемнели дороги, петлявшие к бору, и небо над кромкой бора засинело по-осеннему ярко, в синеве этой уже не было тепла, а сквозила предзимняя стылость…
Дни становились прозрачнее, по утрам подмораживало, обметывало инеем траву, но иней держался недолго, тут же таял, а к полудню припекало настоящим теплом, словно лето одумалось и возвращалось снова. На траве, перед избами, сушили выкопанную на огородах картошку и ссыпали по деревянным желобам в наружные отдушины, прямо в подполье. Перед каждым двором навалены горою березовые, сосновые и осиновые чурбаки или бревнышки — люди запасались дровами на зиму. Звончее отдавалось эхо, и любой звук разносился по селу и далеко окрест — глухо роптала бежавшая по желобам картошка, стучали по затвердевшей дороге колеса телеги, блеяли в сумерках ягнята, искавшие своих маток, стонуще, взахлеб где-то ныла электропила, вгрызаясь в сухое дерево, а под вечер, ближе к закату, тянулись в небе косяки журавлей, и печальный, разлучный крик их брал за душу. Застя ладонями глаза от солнца, люди поднимали головы, где бы ни застал их этот крик — на огороде, во дворе, в поле или бредущими по дороге, — и с непонятной тоской глядели вслед. Будто и не журавлей провожали, а что-то отрывали от сердца, прощались с чем-то навсегда…
Лагерь военного училища в бору тоже опустел, само училище перебралось в зимние городские казармы, разъехались студенты и отпускники, ребятишки побежали в школу, и в клубе стало еще более неуютно и сиротливо.
Но Тося, как обычно, в положенное время снимала замок с дверей, заводила радиолу и ждала, когда кто-нибудь завернет на свет и музыку. Приходили одни девчата и, делая вид, что им весело и без парней, попеременно водили друг друга в танцах.
Но чем бы Тося ни занималась — малевала ли лозунг к очередной хозяйственной кампании с призывами побольше надоить на «каждую фуражную корову», рисовала ли диаграммы роста поголовья или все увеличивающихся доходов колхозников, она выполняла эту работу без прежнего воодушевления и интереса. Все вдруг потеряло свое значение и смысл, и не было надежды, что когда-нибудь к ней вернется то приподнятое и праздничное настроение, с которым она жила прежде.
Как бы ни разматывался утомительный и скучный клубок дел и событий, на конце его всегда оказывались обрывки тех ниточек, за которые она хваталась, точно боялась потерять то единственное и до боли близкое, что не покидало ее с того вечера, когда убили Ивана. Она думала об Иване неотступно, неотвязно, дивясь тому, что другие забыли о нем, хотя первое время казалось, что его будут помнить долго, так много толков и пересудов было в Белом Омуте после той ночи… Уже в воскресенье с утра в село примчали две милицейских машины, люди в форме и в штатском бродили вокруг клуба, высматривали что-то на земле, точно искали оброненную мелочь, делали какие-то записи, допросили Тосю и Катю, еще нескольких свидетелей, посадили пятерых парней в крытые брезентом «газики» и увезли в район. Парней продержали две недели в камере предварительного заключения, потом председатель колхоза стал ходатайствовать, чтобы их выпустили на поруки — нужно было поднимать зябь, а двое из арестованных были трактористами. И так как явных улик против них не было и никто не мог опознать парня с ножом, то ребятам дали по пятнадцать суток за хулиганство, и они отбыли срок в районном центре, чиня повалившиеся заборы в сквере и подметая улицы. Парень с челкой, который, очевидно, был заводилой в этой драке, не получил и пятнадцати суток, потому что его нашли в обморочном состоянии в пустом зале клуба, и он две недели отлеживался в больнице, залечивая заплывшие глаза и кровавые ссадины.
