— Судить мы их, конечно, будем… Райком получил письмо с таким же требованием от начальника училища и отдельно от курсантов, которые не могут смириться с тем, как бездумно и безответственно отнеслись к этому наши следственные органы… Я не случайно пригласил сюда начальника милиции — пусть он посмотрит в глаза вашему доброму председателю, которому подъем зяби дороже человеческой жизни, и пусть они оба подумают, что ими руководило, когда они спасали от возмездия этих распоясавшихся хулиганов!
Он уже был спокойнее, чем вначале, хотя волнение, видимо, не улеглось в нем: глаза лихорадочно поблескивали за стеклами очков, ровно красивший щеки румянец как бы отхлынул, лицо было бледным и словно похудевшим. Выдавали его состояние и руки — он то брал со стола пресс-папье и машинально начинал откручивать металлическую шишечку, то барабанил пальцами по стеклу, пока руки его не натолкнулись на раскрытые ножницы, оказавшиеся под слоем бумаг, и тогда он отдернул пальцы, точно обжегшись.
— Пока мы, к сожалению, боремся не с причинами, а со следствиями, ликвидируем то, что приносит пьянка… Я еще не читал ни в одной газете, чтобы где-то успешно победили зеленого змия и поделились бы своим опытом с другими… Правда, в последнее время стали чаще писать о том, к чему приводит пьянка: раздоры в семье, прогулы на производстве, злостное хулиганство, бессмысленные убийства… Конечно, и печать, и то, что мы будем как-то регулировать торговлю спиртным, всякие массовые мероприятия, и разъяснительная работа, и принудительное лечение помогут нам в этой борьбе, но было бы наивно думать, что они спасут нас от этой страшной беды! Мне кажется что все здесь сложнее…
Тося подалась вперед, надеясь услышать вот сейчас про то спасительное средство, которое известно этому решительному бескомпромиссному человеку.
— Для того чтобы общество справилось с этим злом, нужно, чтобы каждый поднялся в своем развитии на новую нравственную и духовную ступень… Вот почему какие бы экономические задачи мы ни ставили нынче перед собою, как бы ни заботились о подъеме нашего хозяйства и благосостояния, о зерне и мясе, есть одна сторона жизни в нашей деревне, которая представляется мне наиглавнейшей, — я опять-таки имею в виду нравственную, духовную сторону этой жизни… Для нас самое важное — знать, какие люди растут в нашей деревне, о чем они думают, что у них за душой…
Наконец, словно перебрав все мелкие предметы на столе, он сцепил в замок руки, тихий, с хрипотцой голос его зазвучал увереннее и резче:
— Недавно я разговорился с одним колхозником, мудрым и насмешливым человеком, и он так определил содержание духовного пайка современной деревни: «Дают что положено — кино, вино и радиозакуску!» — И, переждав прокатившийся по рядам смех, продолжал без улыбки: — А человек нынешней деревни не хочет жить на этом урезанном пайке, он требует бо́льшего! А мы, к несчастью, пока даем ему очень мало, и там, где мы не в состоянии удовлетворить духовные потребности людей, возникает своеобразный вакуум, и хотим мы того или не хотим, но он неизбежно заполняется не интересными лекциями в клубе, не тягой к умной книге, не огоньком в Доме культуры, где все нашли бы и развлечение, и пищу уму, а руганью, дракой, поножовщиной… Вот мне и кажется, что, не упуская из виду большую и высокую цель, нужно уже что-то предпринять сегодня… Конечно, мы заткнем только дырку в плотине, потому что вода может накопиться и в другой раз прорваться в другом месте… Но иного выхода у нас нет, и мы должны действовать, и действовать энергично!
И снова отдельными всплесками взметнулись голоса, хотя Тосе казалось, что все давно покинули правление и только одна она сидит в двух шагах от стола и слушает секретаря, такая подавленно-глухая висела тишина.
— Надо нам новый клуб строить!
— Пускай наш председатель не жмется! А то он больше коровам создает условия, а не людям!
— Учителя к нему сто раз на поклон ходят, чтобы дров привезти!
— И дружину бы сколотить!
— Во-во! Как в городе! Чтоб ходили с красными повязками и держали маломальский порядок!
— И Мелешкин чтоб дома не отсиживался! А то он больше яблони окапывает да кур щупает.
Плыл по рядам веселый говор и смех, участковый дернулся было на злые голоса, но тут же опять застыл, как изваяние, будто и не о нем шла речь, потом потянулся в карман, вытер платком вспотевший лоб. Потом, не прося слова, поднялся почтарь-пенсионер, высокий, жердястый, так что его было видно всем, и помахал рукой, устанавливая тишину.
— Когда я помоложе был и холостовал тут вместе с другими парнями, — начал он глуховато, поглаживая в некотором смущении щеку, — у нас тут, в Белом Омуте, общество было… Одним словом — своя интеллигенция, хотя всех можно было пересчитать на пальцах одной руки… А теперь вон и два агронома у нас, и несколько учителей, и инженер, и зоотехник, а общества почему-то нету — все живут врозь, как тараканы запечные… А к кому же молодежь будет тянуться, если мы от нее на отшибе живем! Без общества мы пропадем, потому как без него нет никакого интереса…
