— Наша недоработка, Виктор Петрович… Недоглядели, пустили это дело на самотек, и вот теперь красней перед всем районом. Наша вина, надо честно признать… И с крестинами тоже недоглядели. Тут наш парторг проморгал!
Тося сразу разгадала нехитрый маневр Гуляева. Она не раз уже наблюдала, как председатель сельсовета, когда с него начинали строго спрашивать, тут же каялся в своих и чужих ошибках, признавал все, в чем его упрекали. Он имел привычку не оправдываться и по этой причине всегда выходил незапятнанным из любого происшествия. «Ведь правым все равно не будешь, — как-то поучал он Тосю, — а покаешься во всем, и начальству вроде уже стыдно тебя наказывать по всей форме, снимать, скажем, с работы. Раз, мол, человек, осознал, то, может быть, выправит как-то положение. Дадут строгача, а месяца через три, как пыль уляжется, спишут. Я эту механику до тонкости постиг, и ты, девка, делай так — не прогадаешь!»
Но, похоже, новый секретарь не удовлетворился этим скорым признанием, да и, судя по всему, не это его сейчас интересовало — найти виноватого.
— Ну хорошо, в чем тогда ваша недоработка, как вы утверждаете? — спокойно допытывался секретарь. — Что вы, по-вашему, недоглядели?
Гуляев на какое-то время растерялся, потому что он не ожидал, что разговор примет такой оборот, но растерянность его была мимолетной, он нашелся тут же, без особого труда направив беседу по другому руслу.
— Мы сколько раз предупреждали нашего участкового товарища Мелешкина, — напустив на пухлое женоподобное лицо выражение строгой взыскательности, сказал Гуляев. — Он должон знать, что такое суббота и воскресенье, чем они пахнут… И вот допустил халатность, может, недоучел чего или поленился лишний разок в клуб заглянуть, а мы теперь за него расхлебывай! Пальнул бы для блезиру два холостых в воздух — и никакого ЧП и не было бы! Я так понимаю… Пускай даст свои объяснения!
Участковый вскочил, громыхнув сапогами, по-солдатски вытянулся, держа в одной руке на сгибе, как торт, форменную фуражку, но секретарь райкома нетерпеливым жестом остановил его:
— Сидите пока, товарищ Мелешкин! Ваш рапорт вряд ли поможет теперь делу. — Он досадливо поморщился, кончиком языка облизал губы, точно его мучила жажда. — Неужели вы на самом деле верите, что все дело в участковом, который вовремя не оказался в клубе? Если бы все было так просто, то вся проблема была бы решена быстро: поставили бы дежурного милиционера в местах скопления молодежи — и полный ажур! Никаких драк, никакой пьянки, а прежде чем выпить, пишут участковому заявление, чтобы он наложил резолюцию… Так, что ли?
Кто-то, не выдержав, хмыкнул в углу комнаты, но секретарь, похоже, не собирался их веселить, голос его звучал, все больше наливаясь силой и гневом:
— Ведь вы только подумайте! Ходят по вашей улице парни с ножами в карманах и кого хотят могут пырнуть в бок! Что им чужая жизнь!.. Да разве с этим может справиться милиция? Да перестань мы водкой торговать, установи сухой закон — самогон будут гнать… Но самое главное — эти парни с ножами разве поумнеют, придут в себя? Разве их дремучие головы озарятся иным сознанием?
Тося вся напряглась, слушала секретаря со всевозраставшим смятением, страшась, что вот сейчас он назовет ее имя — ведь она же отвечает за все, что делается в клубе, и кто же обязан нести ответ за это ЧП, как не она? Но странно, о ней ровно забыли, может быть, вспомнят в конце, когда нужно будет кого-то наказывать?
— Эта беда, товарищи, не на день, не на два, а на годы, — говорил секретарь. — И если мы до конца не поймем природу этой воинствующей пустоты и слепой жестокости и не найдем, как с нею бороться, то вся наша жизнь будет под угрозой… Речь идет о судьбе молодых людей, которые рождаются от пьяниц, о преступности, которая не уменьшается, а все больше от этой страшной заразы… Но нам нужно что-то предпринять уже сегодня!
И тут из глубины комнаты сразу отозвалось вразнобой несколько голосов:
— Судить этих мерзавцев надо!
— И перво-наперво этого главаря, который с конской челкой! От него вся зараза! Он всех тут с толку сбивает и натравливает на курсантов!
— А наша милиция с ним, как с малым дитем, нянчится! Даст ему пятнадцать суток, и опять он гуляет на свободе!
— Это уж не паршивая овца в стаде, а волк в овчарне! Дай ему волю, и он кому хошь горло перегрызет!
— Пока он не вернулся с последней отсидки, у нас тут такого срама не было! Завелся сорняк и все поле глушит!
— И показательно судить, чтоб другим неповадно было!
Секретарь переждал волну возгласов, чуть расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы легче было дышать.
