Работал Пепелков в то время социальным психологом в отделе НОТ крупного проектного института. В восемь тридцать нужно было успеть проскочить через проходную. Вене это удавалось все реже и реже. Потом он был, по его же собственному выражению, «отчислен из департамента», и в трудовой книжке появилась запись, пугающая своим лаконизмом даже закаленных кадровиков.
И вот на этом-то витке постепенного падения Пепелкова по сложной спирали в его жизнь и вошли эти «горькие» люди — Шмага, Капрал, Приказчик и прочие. Пьющие вообще очень легко находят друг друга. Присмотритесь внимательнее к народу, что толкается в определенные часы возле любого гастронома города. Все на «ты», все веселые, все шутят, скидываются «по рваному», разбегаются по парадным. Каждый вроде где-то работает и вроде нет… И никогда тебя здесь не осудят, не обругают, не «заказнят», а, наоборот, всегда тебе посочувствуют, и вздохнут соболезнующе, и слезу, если надо, подпустят, и все поймут.
Среди этого братства в Венином окружении выделялся один — «черный человек», как назвал его кто-то из собутыльников, Боря Каретин. Сорокалетний худощавый мужчина с серыми, давно немытыми волосами, с бородкой клинышком, в которой вечно застревали то хлебные крошки, то перышко зеленого лука; в очках для дали, обычно разбитых и перемотанных нитками, он давно уже нигде не работал, хотя бы даже для виду, и тем не менее почти каждый день бывал подшофе. Бывшая жена его, диктор местного телевидения, не потребовала с него даже алиментов на дочку: лишь бы он ушел.
В прошлом Каретин тоже работал на телевидении, оператором, и, говорят, неплохо работал. Выгнали его за попытку получить «левые» деньги и продажу объектива от импортной кинокамеры.
Боря Каретин не хотел работать «из принципа». После позорного изгнания из телестудии он был обижен на весь белый свет. У него была довольно приличная комната в коммуналке, чистенькая и светлая, с ковровой дорожкой посередине, с круглым вращающимся столом у окна, с телефоном и телевизором. Пожилой сосед Каретина, Саша, с робким почтением стучался к нему иногда и просил разрешения позвонить. Каретин говорил соседям, что он научный работник, что ему нужна тишина, так как он занят расшифровкой древних клинописей, а заодно и разгадкой тайны Фестского диска.
— Книгу думаю написать, — между прочим сообщал он Саше, нахмурив чистенький лобик.
Практически же была одна-единственная тайна, которую он разгадал. Каретин знал, как прожить в этом доверчивом мире, не ударив пи разу пальцем о палец. Раз или два в неделю он, захватив для стирки бельишко, ездил к родителям, живущим на пенсию, набивал у них продуктами свой черный объемистый портфель и, не забыв пообедать, возвращался домой на мягкий, видавший виды диван. Перекурив, побаловавшись кофеечком или крепким зеленым чаем, он выходил на воздух, к пивному ларьку, и вот здесь-то и начиналась истинная его, нескончаемая работа: Боря Карелин затевал «беседы» с подвыпившими людьми. Регулярное чтение журнала «Наука и жизнь» сделало его энциклопедистом застольного уровня: с шофером он мог говорить о протекторе и схождении колес, с астрофизиком — о загадочных явлениях в области звезды Проксима Центавра. Астрофизики, правда, попадались в последнее время все реже и реже.
Тут же, у ларька, быстро сколачивалась компания, которой некуда было деться, закупались бутылки и нехитрая «закусь», и под радушное «Прошу!» хозяина, не истратившего ни копейки, все устремлялись гуськом в его уютную комнату. И уж тут-то комната эта превращалась после нескольких тостов в миниатюрное подобие печально в прошлом известного цыганского «Яра». Но без цыган.
— Ученые-то снова гуляют, — уважительно говорила соседка Аннушка тихому своему мужу Саше. — Стало быть, скоро будем свидетелями какого-нибудь крупного открытия, не иначе! — И она поднимала палец.
Милицию они пока что ни разу не вызывали.
Наутро Каретин сдавал бутылки, опохмелялся по бедности пивом и покупал табачок. Веня у него не раз ночевал, пока не заметил однажды, как Боря обшаривает ночью карманы одного из поздних своих гостей.
Рассказывая все это Пеликанову, постороннему, в сущности, человеку, Пепелков сам удивлялся. Будто речь шла совсем не о нем. Он словно бы листал страницы какой-то горькой книги без конца и начала. Выговариваясь, прослеживая свой нехитрый жизненный путь, он вдруг до боли ясно понял всю никчемность, всю убогую примитивность своего существования на земле. Не бог весть какое открытие, но все это было так не похоже на обычные послепохмельные разговоры с друзьями, когда вчерашнее пьяное выступление преподносилось в мерцающем ореоле романтики, с перечислением деталей, острых словечек и смакованием подробностей.
