Игорь Павлович как-то очень уж располагал к откровенной беседе. Он слушал Веню спокойно, почти не перебивая, иногда только кое-что уточнял, прояснял, делая пометки в синем рабочем блокнотике. На своем долгом врачебном веку он видел всякое, и простая история Пепелкова его нисколько не удивила. В этом кабинете звучало столько клятв, было пролито столько слез и дано так много обещаний, что, казалось, стены его скоро начнут прогибаться под давлением людских чувств. Веня, почувствовав этот необычный и неожиданный прилив искренности, рассказывал о себе все больше и больше. Никогда у него не было такого доброго собеседника в трезвом мире — понимающего, сочувствующего, кивающего головой, пугающегося вместе с Веней и — самое главное — не осуждающего его, не торопящегося вынести приговор.
Когда Веня усомнился однажды, можно ли вообще вылечиться от его злосчастного недуга, Пеликанов не сразу ему ответил. Он походил по кабинету, постоял у окна… Веня, почувствовав значительность момента, затаил дыхание. Наконец Игорь Павлович подошел к столу, выдвинул ящик и достал какую-то потертую папку. «Письма бывших пациентов» было написано на ее обложке.
Два письма из этой папки доктор протянул Пепелкову.
— Эти люди, — сказал Игорь Павлович, — были в худшем положении, чем вы… И по срокам, и по степени тяжести… По-моему, очень поучительно. Почитайте…
Веня взял письма, вышел в холл диспансера, опустился в мягкое кресло возле журнального столика и начал читать.
Первое письмо было написано мелким убористым почерком на вырванных из школьной тетради листочках в клеточку. Много было помарок. Чувствовалось, что человек, писавший его, волновался[5].
