Порой в очереди к Игорю Павловичу или в процедурную попадался какой-нибудь записной говорун, человек энергичный, отличающийся от остальной массы людей, общительность которых была притушена, а самолюбие уязвлено самой необходимостью ежедневно появляться у порога столь не престижного учреждения. Это обычно бывал кто-нибудь из недавних пациентов, из новичков, только что начинающих курс лечения. Человек, осчастливленный уже тем, что его не выгнали в очередной раз с работы, что вроде бы все обошлась, начинал испытывать возбуждение, обусловленное, правда, еще и чисто российским нашим, никому, пожалуй, более по присущим ощущением бесшабашности и известного удальства. С нас, мол, как с гуся вода. Все-то нам нипочем. Было, мол, граждане, было… Пил, и дрался, и, как говорится, гудел, падал и поднимался опять, а теперь вот, пожалуйста, порядок — лечусь… Все правильно, а как же иначе… Надо так надо.
В основном, вспоминались прежние пьяные подвиги… Кто-то вдвоем с приятелем протащил из-под тента привокзального ресторана полностью сервированный столик в купе вагона мимо зазевавшейся проводницы, другой залез по лесам известного в городе собора на самый верх и стал бросать оттуда пустые бутылки, третий напоил знакомого шофера такси, и тот загнал машину в озеро так далеко, что залило свечи…
Веня только морщился и вздыхал и уходил от этих разговоров на лестницу — покурить. Он тоже мог бы, пожалуй, кое-что рассказать. Например, как однажды летом проснулся, то есть не то чтобы проснулся, а скорее, почувствовал сквозь отодвигаемый на последнем усилии сон что-то похожее на подземный толчок: где-то в Тихом океане началось, очевидно, в это утро извержение затаившегося, столетия дремавшего вулкана. Так уж вышло, что сейсмическая волна, огибая напрягшийся земной шар, достигла наконец-то и Пепелкова. Он проснулся в холодном поту и, постукивая зубами, понял в ту же секунду одно — что не сможет он сегодня ни за какие коврижки оторвать от постели распластанное свое тело, что сила притяжения земли внезапно удесятерилась. Свинцовая голова, существующая в пространстве сама по себе, как бы отдельно от тела, вдавливалась в мокрую от пота подушку, а шкаф с оторванной дверкой и торчащей из него пожелтевшей газетой стремительно плыл куда-то с запада на восток, увлекая за собой картинки на стенах, книжную полку, стол, заставленный грязной посудой, дрожащую оконную занавеску, плохо прибитую вешалку для одежды и зеркало у дверей.
Но самое удивительное было дальше.
Боковым зрением, не вставая с постели, Пепелков видел старенький свой семейный будильник, стрелки которого равнодушно показывали девять часов сорок пять минут. Значит, еще час пятнадцать осталось до того заветного мига, когда можно будет скинуться с кем-нибудь из верных друзей на пузырек «бормотушки»… Целый час Веня молча страдал и старался вспомнить, где это он вчера был и что делал, но бледная память его подсказывала одни лишь какие-то невыразительные детали. И таким же бледным и невыразительным было за окном июньское небо.
Без пяти одиннадцать Пепелков собрал наконец разбросанные по комнате носки, брюки, ботинки и рубаху с надорванным воротом, на кухне у соседей нацедил из трехлитровой банки, повязанной марлечкой, кисленького настоя, в котором плавал распухший медузоподобный гриб, и двинулся в путь, до ближайшего гастронома.
Шел он, как говорится, переставляя ноги руками, пошатываясь и поморщиваясь от боли под ложечкой, приглядываясь издалека, нет ли у дверей магазина кого-нибудь из постоянных клиентов.
Но клиентов вроде бы не было…
Вот уже и часы на углу показали начало двенадцатого… Самое то…
И вот тут-то Веня вдруг с ужасом заметил в дверях родного своего спасительного заведения черный висячий замок! Вот гады! И объявления не повесили никакого… Теперь уже надо бежать в «Три ступеньки», а то Адель Францевна там мигом распродаст четыре обязательных ящика, а остальное пустит из-под полы. Запросто останешься на бобах, потому что доплата солидная и ты со своим несчастным рублем никому там не будешь нужен…
Трудно бежать, трудно торопиться, а надо!
Господи, да и здесь ведь тоже замок, черная собачка висит, и свет не горит, и народ торопливый не осаждает сверкающие золотом и серебром этикеток прилавки… Что же это получается, братцы?.. Или все же какие-то горячие головы сухой закон надумали-таки в жизнь провести?
А в общем-то, все объяснялось довольно просто. Было одиннадцать вечера, а не одиннадцать утра, как решил проснувшийся после угарного своего беспамятства Пепелков… Какая-то женщина, из последних прохожих, ошарашенная вопросом Вени: «Извините, какое сегодня число?» — испуганно на него оглянулась и прибавила шагу. Так и не понял сам не менее женщины напугавшийся Вениамин Михайлович Пепелков, куда же пропал сегодняшний день…
