Да, теперь Веня, сидя здесь, в очереди к врачу, тоже мог бы о многом порассказать, но лично его подобные воспоминания тяготили. В нем жили теперь постоянно как бы два человека: тот, вчерашний, пригвожденный, по меткому выражению классика, «к трактирной стойке», и сегодняшний, трезвый. Поэтому, сидя в очереди, он всего лишь мечтал, как бы поскорее попасть в кабинет Игоря Павловича и не встретить в коридоре знакомых.
Игорь Павлович обычно приветствовал Пепелкова улыбкой, от которой даже раздвоенная его борода шевелилась.
— Сон?.. Настроение?.. — отрывисто спрашивал он и снова заносил в свой рабочий блокнот какие-то тайные знаки. Он выходил из-за стола, клал Вене руки на плечи, ободряюще хмыкал… А однажды, когда закончились очередные десять сеансов апоморфина, Игорь Павлович легонько подтолкнул его к зеркалу, висящему в кабинете.
— Ну, как, есть разница? — спросил он победоносно, и в голосе его было столько восторга, что Пепелков невольно зажмурился: из зеркала на него глянул молодой, черноглазый, не опухший, как прежде, а чуть-чуть пополневший, порозовевший даже и, главное, уверенный в себе человек. Казалось, человек этот готов на любые житейские подвиги, дай ему только время и точку приложения сил.
— То-то! — сказал Игорь Павлович. — А сегодня, заметьте, всего только сорок шесть дней!..
Он смотрел на Пепелкова внимательнее, чем скульптор на свое еще пока не завершенное, но уже вполне удачно заявленное произведение.
— А следующий наш разговор будет, сударь, серьезнее, — сказал он. Потом подошел к столу и заглянул в календарь. — Придете теперь… так… восемнадцатого. Вечером, вместе с супругой. Все ясно?
— Ясно… Спасибо вам, доктор.
— Ну, до «спасибо» еще далеко… Желаю удачи!
Игорь Павлович проводил его до дверей и пригласил кого-то из очереди войти. Пепелков ушел, а доктор в течение вечера еще несколько раз вспоминал о нем. Что-то ему все же слегка не понравилось в лице пациента. Была слишком уж явная целеустремленность во взгляде. Первые два месяца считались самыми опасными и неустойчивыми в назначенном курсе лечения. Больные впервые за долгие годы приобретали некоторую долю уверенности в себе — регулярные инъекции глюкозы с новокаином и витамины подбадривали организм. Но вместе с тем росло у многих больных непреодолимое желание непременно доказать себе и другим, что теперь-то они такие же люди, как все, что одна-две рюмочки в дружеском застолье вовсе даже не помеха им в обыденной жизни. «Вылечусь и буду пить, как пьют все нормальные здоровые люди», — обманывал себя едва ли не каждый из них…
На следующий прием в назначенное время Пепелков не явился. Не было его восемнадцатого апреля ни на работе, ни дома…
Где она, интересно, помещается в человеке, эта самая сила воли? Что это вообще за сила такая, о которой долдонят нам с детства матери наши, просыпаясь по утрам в холодном поту от одних воспоминаний о наших проделках?
А ведь покоится где-то она, сердечная, — в темных глубинах подсознания, что ли… Где-то пребывает она в запасниках организма, да и то, видно, чаще спит, чем бодрствует, ибо дуростей и неразберихи в самых обычных наших делах житейских пока еще хватает с лихвой.
Вот, к примеру, встать тебе положено в шесть утра. Помахать гантельками, позавтракать надо, детей в садик забросить, в семь пятнадцать приступить к подаче бумаги. После смены, с шести до восьми, ждет тебя на Валовой улице миловидная сестра медицинская Галя, о которой ты начинаешь помнить уже с обеда. Два часа после смены — законное твое свободное время. Можно, конечно, детей забрать пораньше домой, но тогда в одну сторону, до Валовой, придется два конца делать, а это уж явно не то… Пусть Анка сама заберет их сегодня, а ты имеешь право и отдохнуть: день был нынче горячий, столов много, до сих пор еще плечи ноют и ладони горят, натертые рычагами.
Стало быть, прогуляться надо, кружочек небольшой совершить. Вначале по набережной, потом краешком стадиона и через парк пешочком туда — прямиком в покои Игоря Павловича.
В парке уже весна вовсю полыхает, листья проклюнулись, по лужам ветер сор прошлогодний гонит. Женщины пальто распахнули, круглые коленки подставляют первому солнцу. Малыши, что постарше, запруды на лужах делают, и вечные корабли деревянные терпеливо уходят вдаль под промокшими газетными парусами.
А вот и скамейка знакомая, в стороне от центральной дорожки. Старухи и мамаши с младенцами обходят ее стороной, хотя делом народ тут занят вроде бы невинным: не в карты, заметьте, режутся и не в домино, а в шахматы играют. Правда, на «интерес»…
